Если ты умеешь хорошо работать - учить отдыхать еще лучше. Потому как несоблюдение баланса карается жуткими приступами меланхолии как в делах, так и в личной жизни. Больше месяца прошло с момента, когда Татти обнажила свое душевное состояние перед любовником и призналась, что ей тяжело и тошно от всего вокруг. И после брошенного предложения отправить в Европу Николай не отступился от этой мысли - что он за мужчина такой, если бы позволил своим словам звучать впустую? - нет, Ротштейн монотонно готовил их отъезд и отбыть в Европу пара должна была уже в ноябре. Казалось, что времени достаточно чтобы подготовить все. Но, как водится, некоторые вопросы требовали аккуратных решений.

Посоветовавшись с семейным врачом по поводу душевных расстройств Нико принял решение отправить Татьяну на воды в Швейцарию. Конечно, перед этим скупив по дороге все безделушки и платья, которые только бы пожелала ее душа (но в большей степени чтобы усыпить ее бдительность и накормить дракона, который обязательно решит разбушеваться).

Николай едва успел поймать ее в объятия, когда Татьяна налетела на него, словно легкий, но сильный вихрь. Ее поцелуй, горячий и поспешный, заставил его слегка улыбнуться. Она была невыносимо хороша в этом своем возбужденном, почти лихорадочном состоянии, когда вся ее энергия и внимание были сосредоточены только на нем. Именно такой он хотел ее видеть.

Он чувствовал, как мягкая грудь прижимается к его груди, слышал сладкое, почти мурлыкающее «О, я так рада...» — ее светлые глаза действительно сияли так, как не сияли в те мрачные дни мая, когда она не могла заставить себя даже встать с постели. Это мгновенное, абсолютное счастье, которое она умела дарить и испытывать, было драгоценным, но, увы, таким же хрупким, как тонкое венецианское стекло.

Вот именно. Мысль о Швейцарии вновь вернулась, как острый укол, подтверждая правильность решения.

Ротштейн обнял Татти крепко, наслаждаясь изгибами ее тела под легким шелком платья. Ее было приятно обнимать. Хотелось задержаться на подольше, проверить есть ли вообще под этим тончайшим одеянием хоть какое-то белье, но время спешило.

- Не опаздывать — золотое правило, детка, — прошептал он в ее светлые волосы, набрасывая, изящным и привычным движением, на хрупкие плечи меховую накидку, купленную, конечно же, на Пятой авеню. - Роскошно выглядишь, я очень соскучился, - Руки Николая скользнули по спине любовницы к талии, а потом, под накидку к груди, мягко сжали ее и Николай усмехнулся. - Жду не дождусь, когда смогу снять его с тебя. - его губы оказались рядом с ее ухом и Татти обдало горячим дыханием любовника.

Когда она взяла его под руку и вновь промурлыкала о его сладости, он лишь слегка сжал ее локоть. В его взгляде, который она не могла видеть, промелькнула решимость. Чем крепче она держалась за него сейчас, тем легче ей будет принять его заботу позже. Покупка платьев была хорошим началом, но этого было недостаточно.

Они спустились по лестнице, и уже через минуту сидели в его новеньком «Packard Twin Six». Угол 142-й и Ленокс-авеню ждал их. И пока Татьяна сияла в полумраке салона, Николай Ротштейн наслаждался своим собственным мгновением — мгновением, когда он чувствовал себя не только любовником и самым счастливым мужчиной, который мог похвастать такой великолепной дамой, но и спасителем.

В сущности, как мало мужчине нужно для счастья - спасти хорошенькую женщину от нее самой.

Автомобиль быстро домчал их до места назначения. Николай наказал Арону ждать звонка, потому что не знал как долго они захотят остаться в клубе. Может быть час, а может и на всю ночь. Арон кивнул и, высадив, пассажиров умчался в ночь в сторону квартиры, где ему предстояло неопределенное время сидеть на телефоне. После ситуации с Финли Николай больше не доверял парню серьезной работы, вновь вернув его на место обычного парня на побегушках.

- Ну что, столик и веселье не ждут, - внутри их ждал вихрь из танцующих мужчин и женщин, джаз, алкоголь рекой - и это-то в сухой закон, Г-и помилуй.

Татьяна чувствовала себя расслабленной и какой-то немного заторможенной. Но ей нравилось это ощущение — словно границы реальности размыты и в них не так уж неприятно находиться. Тем более, что кругом было много света, играла музыка, веселились люди, а ее тело так сладко льнуло к мужчине, который сидел рядом с ней.

— Да, Феликс знает толк в красивых вещах, — кивнула Татьяна на слова Анны, и тут же обратилась к Николаю, — Совершенно невозможно талантливый человек. Такие наряды — с ума сойти. В них точно будешь самой необыкновенной.

Такой ненавязчивый намек — дорогой, купи. Но при этом сейчас у Татти не было желания напрашиваться на подарки. Она хотела, чтобы Нико продолжал обнимать ее, и чтобы Каплан и Корф занялись тем же самым, чем были заняты они с Ротштейном — и Лео, который был далеко не дурак, понял это, почти сразу же уведя Анну танцевать.

— Ты сегодня такой милый, — Татти откинула голову на плечо Николая и ее светлые волосы коснулись его пиджака, — Уже мечтаю о том, как мы будем развлекаться в нашем отпуске. Там нас никто не знает — почти новая жизнь!

Татьяне хотелось новой жизни. Сбежать с любимым мужчиной на край света, чтобы начать все сначала. Но конечно в богатстве и достатке. В иных декорациях новая жизнь не была для Дитковските привлекательной.

Ее колено под столом слегка коснулось его, затем женщина и вовсе позволила себе погладить Нико по ноге, как бы невзначай. Она сегодня была в шаловливом настроении.

— Говорят французы очень раскованы в вопросах плотских утех, — с дерзкой улыбкой продолжила Дитковските, — И наверное там мои манеры не сочтут дерзкими.

Она могла бы затащить его танцевать, чтобы беззастенчиво пользоваться близостью тел, но место за столиком казалось очень уютным, а музыка недостаточно соблазнительной для того, чтобы насиженное местечко оставить.

— А ты как думаешь, vėplys*?

* Мишутка, медвежонок.

Николай лениво наблюдал за тем, как сквозь сизые клубы табачного дыма пробиваются лучи софитов, выхватывая из полумрака лица, блеск украшений и бешеный ритм чужой жизни. Джаз был пульсом, горячим, сбивчивым, животным. Он бился в висках, заставлял кровь бежать быстрее, но Ротштейн, в отличие от большинства присутствующих, сохранял внутри себя тот ледяной стержень спокойствия, который позволял ему управлять хаосом, а не тонуть в нем.

Таня была мягкой, податливой, словно воск, и пахла так, что хотелось уткнуться носом в её волосы и забыть о том, что за стенами клуба существует какой-то другой мир. Её рука, скользнувшая по его колену, заставила уголок рта дернуться в едва заметной усмешке. Это было дерзко, но Николаю нравилась эта игра.

— Vėplys? — переспросил он, чуть склонив голову к её лицу, так, что его губы почти касались её виска. — Ты балуешь меня, радость моя. Но учти, медведи — звери опасные. Особенно, когда их дразнят.

Он накрыл её ладонь своей — широкой, тяжелой ладонью, не убирая её руки, а лишь фиксируя, давая понять, что он принимает правила игры, но ведущим остается он. Пальцы Николая чуть сжались, посылая ей безмолвный сигнал: «Я чувствую тебя. Я хочу тебя. Но всему свое время».

Щебетание Татти о Франции, о «новой жизни» отозвалось в нем раздражением... Боже, как наивны женщины в своей вере, что перемена декораций меняет суть пьесы. Татьяна видела Париж, Эйфелеву башню, бесконечные прогулки по набережным Сены и витрины модных магазинов. Николай же видел белые стены частной клиники в швейцарских Альпах, строгих докторов в крахмальных халатах и режим дня, который должен был вытравить из неё эту пожирающую душу меланхолию. Он не врал ей, нет. Они действительно поедут в Европу. Просто маршрут будет скорректирован ради её же блага.

— Французы знают толк в удовольствиях, это правда, — промурлыкал он ей в ответ, свободной рукой поднимая бокал с янтарной жидкостью. — Но, смею надеяться, что и мы, варвары с востока, кое-что смыслим в искусстве любви. И там, в Старом Свете, я не позволю ни одному французу смотреть на тебя так, как смотрю я. Ты будешь принадлежать только мне, Татти. И эта «новая жизнь» начнется именно так, как я решу.

Он сделал глоток, позволяя виски обжечь горло, и перевел взгляд на танцпол. Каплан выглядел так, словно выиграл в лотерею, но при этом старался сохранить вид скучающего аристократа. Николай знал своего помощника: Лео был падок на всё блестящее и легкое. Ему нужна была женщина-праздник, женщина-фейерверк, которая не будет грузить его сложными материями после тяжелого дня. И эта маленькая Корф, кажется, идеально подходила на эту роль.

— Не торопись мечтать о Франции, моя королева, — его голос стал ниже, приобрел те бархатные нотки, которые всегда действовали на Татьяну безотказно. Он чуть развернулся к ней, отрезая их пару от остального зала широким разворотом плеч.

Его рука под столом переместилась чуть выше, сжимая её бедро сквозь тонкую ткань платья — властно, но не больно.

— Ты сегодня невероятно хороша, Татти, — продолжил он, глядя прямо в её светлые, затуманенные алкоголем глаза. — Этот блеск... тебе идет быть счастливой. Я сделаю всё, чтобы ты улыбалась так всегда. Даже если для этого мне придется купить половину Европы. Или запереть тебя в золотой клетке, где никто не сможет тебя обидеть.

Да, это будет именно золотая клетка. Самая лучшая, самая дорогая. С лучшими врачами и самым чистым воздухом. Он вылечит её. Он вернет ей радость жизни, даже если придется делать это насильно.

Официант снова материализовался рядом, предлагая обновить напитки, но Николай жестом остановил его. Ему не нужно было больше пить. Ему нужна была ясность ума. Он посмотрел на часы — массивный золотой хронометр блеснул на запястье. Время еще было детское, но его терпение уже начинало истощаться. Ему хотелось уединения.

Взгляд снова метнулся к танцполу. Анна смеялась, откинув голову назад, и Лео смотрел на неё, как кот на сметану.

«Пусть развлекаются, — решил Ротштейн. — Лео заслужил свой кусок пирога.».

— Как смотришь на то чтобы отправиться к тебе и продолжить вечер? — Он снова обратился к Татьяне, поглаживая большим пальцем её запястье.

Татьяна чувствовала себя сейчас так странно — тягучее состояние, в котором все казалось немного смазанным и нереальным — даже музыка звучала по особенному и будто бы затягивала в какой-то липкий водоворот из которого не было спасения.

— А может быть я.., — Татти дразняще посмотрела на Нико, словно обдумывая некую шалость, которая ей только что пришла в голову, — Может быть я люблю, когда ты опасный, мм?

Она коснулась кончиком указательного пальца его подбородка, затем сделала щедрый глоток своей порции коктейля, и снова устремила на него свой тяжелый, влюблённый и немного безумный взгляд, который в последние недели все чаще можно было у нее наблюдать.

Ах, она так любила его! У нее слов не хватало, чтобы описать это состояние, в котором она находилась рядом с ним. Татьяна не была склонна к рефлексии и потому еще не понимала того, что к Николаю она совершенно рабски привязана, пусть даже и тешила себя мыслями о том, что сама управляет их отношениями.

Она знала только то, что он ей нужен, как воздух. Без него Татти и не видела смысла жить дальше. Ротштейн был прав — не магазины и французские духи нужны Дитковските, а мягкие стены маленькой комнаты, где никто не будет тревожить ее, и чья тишина позволит мозгам встать на свое место. Но конечно, узнай Татьяна о планах Нико, она бы страшно возмутилась. Но конечно же простила его в итоге, ведь не было такой вещи, которую женщина не смогла бы ему простить. Мозг сам генерировал тысячу и одно оправдание. Ей даже не нужно было стараться для этого.

После того, как Дитковските сопроводила Николая на бал ее нервное возбуждение ослабло, самочувствие стало несколько лучше. Она успокоилась будто бы, но и одновременно с этим еще больше к нему привязалась — ведь Ротштейн сделал все-таки так, как хотела она, а это победа, пусть даже и не полная.

Музыка стала звучать чуть глуше — мягкая, она лилась теперь ровно, без джазовых диких всплесков, которые пробуждали желание лишь танцевать до упаду.

От слов Николая Татьяна сладко вздохнула, поймав тот особенный укол удовольствия, который знаком только тем, кто зависим от любви, как от наркотика.

— А я и не хочу, чтобы кто-то ещё на меня смотрел ..., — прошептала она.

Лишь ты, только ты смотри на меня.

И даже мысль о том, чтобы быть запертой в золотой клетке не казалась сейчас женщине не опасной, и не кощунственной. Невольно она про себя даже восхитилась ею. Будто бы вместе с комплиментом эта милая угроза звучала слаще меда.

— Поехали ко мне, да, — Татьяна не подумала о подруге, о том, что должно быть невежливо вот так покидать вечер. Ее сейчас интересовало только одно — Николай и его желания. Прикажи он ей сейчас застрелиться — тут же бы приставила пистолет к виску.

Женщина поднялась со своего места и протянула руку Ротштейну.

‎— Будто бы? Значит хорошие девочки остались в прошлом? Где-то пьют чай и слушаются старших?
‎
Лео с высоты своего роста наблюдал за девушкой. Она была чудо как хороша — то обстоятельство, которое нередко смягчает даже самых грозных мужчин. Однако ее прелесть была и ее слабостью — подобное очарование способно пробудить не только благородные порывы, но и более низменные, которые в этом мире стремятся явить, не в пример чаще деяниям светлым и достойным похвалы.
‎
‎Она находилась сейчас в опасном положении — одна (потому, что ни Татти, ни Ротштейн хорошей компанией для Ани не были), в кругу беснующейся толпы, где алкоголь и жаркие взгляды кружили голову, да еще и в объятиях мужчины далеком от благородства. Уже одного пункта было достаточно для того, чтобы бежать без оглядки. Куда-нибудь к маменьке или гувернантке.
‎
‎Но она находилась здесь — щебетала, кокетничала с ним. И лукавая, коварная суть Лео трепетала от осознания того, в каком положении он, а в каком — она.
‎
‎— Вот как ... — усмехнулся Каплан, когда девушка сообщила о том, что босс и его краля удалились. Это развязывало ему руки, — Значит теперь я ваше единственное развлечение в этот вечер.
‎
‎Это прозвучало двусмысленно, но сейчас можно было отмести в сторону условности. В конце концов его пригласили зачем? Ухаживать за девушкой. Не его в том вина, что его стиль ухаживания может прийтись кому-то не по вкусу.
‎
‎Музыка сближала их тела, возможно, даже слишком тесно. Мимо проносились другие танцующие — столь же легкомысленные, легкие и беспечные, что и его партнерша. А вот самого себя Лео таким не считал. Напротив — он сейчас видел себя эдаким пауком, который заманил в сети и пытается удержать крошечную мушку. В нем проснулся какой-то пьянящий азарт — развеяв скуку, он заставил его отвлечься от забот. Бизнес, грязь, кровь, смерть — все ушло на второй план. На первом было желание удержать рядом эту милую барышню. Даже против ее воли, коли уж той в голову взбредет мысль уйти восвояси.
‎
‎— Вы само очарование, — рассмеялся Лео, когда речь зашла о голоде, — А чего бы вам хотелось? Мы можем заказать что-нибудь здесь или поехать куда-нибудь еще. Выбирайте!
‎
‎Ее алчность позабавила его. Безусловно она голодна — Лео не удивился бы, если бы узнал, что Аня частенько ходит голодной. Но ее желание вовсе не разрушило момента — Каплан был мужчиной, который знал многих женщин, и ему было ведомо, в отличии от тех, кто носился с эфемерным призраком идеала, а потом страдал от того, что этот идеал пал в его глазах из-за малейшего промаха, что женский пол капризен, голоден, жаден, переменчив, иной раз нелеп. И в этом всем — восхитителен. Но то была логика распутника — уж его то вряд ли можно было напугать, когда он уже устремился к своей цели. Насмешка судьбы заключалось в том, что Каплан мог бы быть идеальным кавалером, если бы не был так плох.
‎
‎Теперь музыка стихла. Аня смотрит на него с нетерпением и лукавством, а на его губах появляется ласковая, игривая улыбка, в то время как глаза сияют дерзостью.
‎
‎— Обязательно. Я покажу вам этот мир во всех деталях.
‎
‎Лео сжимает пальцы Ани в своих и ведет ее к покинутому столику. К ним тут же подскакивает официант — репутация Ротштейна давала Каплану те особые блага, которые были доступны лишь сильным мира сего. И расторопность прислуги — одно из них.
‎
‎— Подайте меню. Можете выбирать что душа пожелает, — Каплан на этот раз сел чуть ближе к Ане, — А если не понравится — к черту, поедем по всем ресторанам города.
‎
‎Смех, небрежный взмах руки. Конечно же Каплан рисовался, но откровенно говоря сейчас он делал это для Ани. Ему хотелось, чтобы она почувствовала себя защищённой, окутанной роскошью. Этого ведь хотят все маленькие принцессы? И если ему нужна такая, то он уж постарается. Даже если и на одну ночь.