Мисс Энн не была красавицей. Она всегда демонстрировала безупречные манеры, никогда не повышала голос, никогда не жаловалась на Несс родителям и в особенности требовательной маман, но к ее урокам пятилетняя мисс Ротштейн привыкала долго. Не сказать, что смогла их полюбить или душевно принять необходимость пять дней в неделю сидеть за письменным столом и держать осанку, в том числе на занятиях классическим танцем в своей детской, которая в один прекрасный день была вдруг превращена в ученическую. Однако, неукоснительное следование режиму и лишь изредка нарушающемуся праздниками или болезнью одного из участников воспитательного процесса распорядку дня делало свое дело, и к шести годам маленькая Несси уже знала, что девять утра – время не завтрака, но уроков, и втайне завидовала младшим подругам, сестрам Крейн, которые в это время могли еще валяться в своих мягеньких теплых постельках и ждать нянюшку, а еще лучше мать для первых утренних потягушек.
Мисс Энн была дурнушкой. Она пахла какими-то ядами от прыщей, что на ее увядающем сером лице смотрелись совсем уж неуместно и глупо, и все время поднимала плечи, что делало ее и без того невысокую шею крохотной, а саму ее похожей на обиженную ведьму из «Спящей красавицы», которая в красивой книге Несс вовсе не была властительницей судеб, а на всех трех посвященных ей иллюстрациях представала в роли жалкой и капризной старушонки, которой очень не хватало внимания. По сравнению с бывшей нянюшкой Мими, оставшейся в доме лишь в качестве кухарки и горничной, Мэри Энн не любила вкусно покушать, а потому имела повод гордиться только одним своим преимуществом среди взрослых – самой тонкой талией в особняке Ротштейнов. Да, в свои тридцать семь лет она еще, вероятно, планировала столкнуться с чудом в виде замужества, но в неуспехах на ниве личной жизни винила только свою работу, которая, по ее мнению, никак не могла способствовать началу сколь-нибудь продуктивной дружбы с достойным ее человеком. А ценила себя мисс Энн очень высоко. Нет, не внешние свои качества, кои она справедливо находила непритязательными (за некоторыми исключениями в виде талии, например…), а ум, стойкость, принципиальность и беззаветную преданность избранному делу и чести семьи, в которой ей приходится нести свою святую службу.
Мисс Энн давала не только уроки, но и каникулы. Как в лучших женских пансионах страны. Дважды в год: летом, с 30 июня по 31 июля, и зимой, с 22 декабря по 2 января. И вот сейчас, когда время летних каникул давно закончилось, а о зимних нечего было и мечтать раньше времени, она зачем-то прип… явилась к девяти часам, особенно напомаженная и уложенная волосок к волоску, чтобы проверить готовность своей подопечной к встрече с новым учителем точных наук, которые считала категорически неуместными в женской судьбе любого ранга. Нет, азам арифметики, конечно, мисс Ротштейн была обучена еще с позапрошлого года; в этом году они уже складывали и вычитали сотни и решали простейшие задачки про доллары и фунты стерлингов, чтобы любая уважающая себя барышня могла понять, какое из предложенных модисткой платье просто дорогое, а какое не по карману ни ей, ни будущему супругу. Вот что действительно не понимала Мэри Энн, так это для чего, собственно, молодой даме знать о математике чуть больше, чем это требуется для дружной внутрисемейной экономики. Вот взять, к примеру, образчик интеллигентнейшего воспитания мадам Ротштейн и ее отношение к семейной арифметике. Гульку на отсечение, что ее познания дальше умножения и деления не продвинулись. И правильно сделали. Остальные математические изыски жена обязана доверять своему мужу. Иначе что это за семья, где мозг женщины занят вредными ее душевному спокойствию вычислениями, а не заботой о приятном отдыхе от дел супруга и о духовном развитии и досуге деток???
Нет, она не пошла вместе с мисс Ротштейн, осталась в комнате. Но и оттуда увидела, что за юноша подъехал на своем (!!) автомобиле к дому. Ванесса заметила, как округлились небольшие глаза гувернантки, и румянец пятнами пошел по ее щекам и шее, когда он вышел из машины и направился к парадному входу. Ванессе смотреть в окно не хотелось, хотя еще год назад бы она, не задумываясь, расплющила нос о стекло и даже не отшатнулась, если гость поднял бы глаза к личным покоям владельцев.
- Да он моложе меня! – возмущенно прошептали губы мисс Энн. Такая конкуренция ей не нравилась даже больше, чем перспективы делить жалованье и, пусть хоть маленькое, но своё, особое влияние на ребенка, эдакую приятную имитацию власти над его родителями. Уже отсюда было видно, что образ почти идейного врага четко сформировался в голове Мэри Энн в эту минуту. Ей оставили по три часа вторника и четверга до полудня. Что можно успеть привить за это время неокрепшему мозгу юной леди в столь жестоком и развращенном мире?! И чем занять себя в остальные дни? Искать новую семью, с более консервативными взглядами на жизнь и воспитание молодого поколения?? Одни минусы от этих новомодных веяний на образование девиц!
- Рано, - не отрываясь от занавески, дернула подбородком мисс Энн, когда Ванесса поднялась, оправляя складки уже совсем по-взрослому закрывающего колени платья на низкой талии из плотного черного дорогого сукна, в которое велела одеться мисс Ротштейн по этому случаю. Мэри Энн сочла это знаком и внутренне поддержала траур по своей безмятежной жизни в доме Ротштейнов, тоже облачившись с утра во всё темное, так удачно подчеркивающее стройность ее высушенного заботами о воспитании чужих детей стана.
- Тебя позовут… И вообще! – она вдруг вспомнила, что на всякий случай решила повторить с подопечной теоретические азы музыкальной грамоты в классной комнате, которую, возможно, теперь же придется ей и освободить на целый день. – У нас урок!
Те три минуты, что они обе, затаив дыхание, ждали первые звуки шагов Мими, грузно поднимающейся по внутренней лестнице, прошли якобы в сосредоточенном созерцании таблицы преобразования аккордов. Наконец, когда Мими подошла к двери и обозначила стуком свое вмешательство, а мисс Энн холодно кивнула Ванессе, не поднимая на нее глаз, девочка встала и легко, как птичка, переместилась к двери.
- Да, Мими, я слышу, спасибо, - коль уж молчит учительница, отозвалась вместо нее ученица, не уловив даже фырканья в ответ на такую дерзость, что несколько озадачило Ванессу невиданной ранее степенью замешательства гувернантки. Задержавшись на мгновение у двери в ожидании новых наставлений перед знаковой встречей, мисс Ротштейн, не обернувшись, повернула ручку и ласково улыбнулась своей бывшей нянюшке, едва встретившись с ней взглядами.
- Вас зовут! Учитель приехал! На машине! – всплеснула руками Мими, делясь наивной радостью и восторгом со своей малышкой. Блеск ее глаз мгновенно передался глазам Ванессы, которой сейчас больше, чем когда-либо за сегодня, подходило семейное сокращение Несси.
Легче пушинки слетела она вниз по прикрытым ковром ступеням. Перед малой гостиной остановилась, чтобы выдохнуть и приосаниться, максимально опустив плечи, как учила Мэри Энн и время от времени напоминала мама.
Первый взгляд на папу был скорее взволнованным и ускользающим, чем привычно радостным и теплым; любопытство взяло верх, и девчонке хотелось быстрее получить ответ на главный вопрос: что заставило краснеть всегда невозмутимую мисс Энн? Поэтому первое, с чем пришлось столкнуться мистеру Торну во время отеческого приветствия нанимателя, это острые, изучающие его, как страничку для любознательных, лезвия почти охотничьих, почти ледяных зрачков мисс Ротштейн, под которыми можно было бы и смутиться, будь они хотя бы лет на пять старше.
- Сэр, - присела в старинном книксене, как учила Мэри Энн, Ванесса, на этот раз будучи благодарной отцу за это полное имя. Черная широкая лента сзади, казалось, еле удерживала волосы в пышном хвосте, разметавшемся по черному полотну свободного платья. Едва заметный, не в пример мисс Энн, румянец тронул щеки девочки. Мама была бы довольна. Но в этот раз точно настояла бы на модной стрижке.
На повестке дня не терял своей актуальности только один вопрос: зачем такой красивый дядя будет ездить трижды в неделю в их дом, редко имеющий шансы столь же часто в дневные часы удерживать в своих стенах главу семейства? Мама, конечно, не гувернантка, но вдруг и она не сможет не покраснеть при виде нового учителя своей восьмилетней дочки?

Отредактировано Nessie Rothstein (2025-10-15 18:04:59)

Вот когда действительно Ванесса залилась краской, так это пока папа говорил, какая она умная и способная. Она, конечно, понимала, что не глупа, но предпочитала доказывать это делом, а не терпеть муки неловкости, от которых не знаешь, куда глаза девать. Она хотела было даже перебить отца возражениями о том, что в поэзии мира и есть его логика, ибо всё логично в гармонии, но не стала в первый же день шокировать незнакомца. И, видимо, напрасно, потому что отец так быстро свернул разговор и так стремительно ретировался, что она не успела сообразить, как вести себя без его присмотра. Несс только распахнула пошире глаза и приоткрыла от удивления рот, за малым удержав себя от характерного всплеска руками, чуть дернувшимися в разводящем жесте небольшой амплитуды.
Когда взгляды девочки и молодого преподавателя встретились, Ванесса постаралась стереть с лица следы удивления и растерянности, а лишь перевела глаза к двери, за которой только что скрылся отец и бросила вдогонку уверенное:
- Да, папа, - чтобы он знал, что она ничуточки не испугалась.
Реагируя на первый звук своего имени из уст преподавателя, Ванесса почувствовала, как заметно дрогнуло ее лицо и потупилась, не желая более шевелить ни одной мышцей без своего тотального контроля.
- Взаимно, - сдержанно и медленно проговорила девочка, склоняя голову и постепенно поднимая взоры к лицу мистера Торна, которое теперь показалось ей совсем простодушным и ничуть не строгим и не самодовольным, как привиделось на первый взгляд. – Да, сэр.
Она совсем не ожидала улыбки, поэтому необдуманно улыбнулась в ответ, постфактум отругав себя за поддавки.
- Пойдемте, - совладав, наконец, со спонтанно возникшей в уголках губ смешинкой, нахмурилась нарочно Несси, всё еще отчаянно держась за свой образ умной девочки, которую представил мистер Ротштейн, хоть и догадывалась, что мистер Торн давно понял, что это маска.
Вздернув повыше нос и подбородок, девочка прошествовала вперед, позволив учителю открыть перед ней минуту назад прикрывшуюся за папой дверь.
- Эта комната три года назад была превращена из детской в классную, и теперь все любимые игрушки и домики кукол хранятся у меня в спальне. А через два года я отправлюсь учиться в пансион к мисс Спенс, знаете такой? Там девочки прямо живут! И никуда не выпускаются до летних и зимних каникул! Как же  они, бедные, там без родителей, не знаете? С шести лет! Это же почти как сиротки! Ох, мама говорит, там и сиротки есть, кстати!..
И снова мисс Ротштейн потеряла над собой контроль, только сейчас прикусив язычок, чтоб не разболтаться еще больше. Учитель спросил про ее стремление учиться, а она пока что демонстрирует только стремление поделиться собственными страхами, тщательно скрываемыми от родителей. Поэтому оставшуюся часть пути по лестнице Ванесса предпочла преодолеть молча.
Едва войдя в учебную комнату, мистер Торн задал вопрос о дубе, увиденном за окном.
- А… Может быть, надо забраться на крышу? – предположила Ванесса.
- А вот и нет, - не дав ей опомниться и выстроить ошибочные предположения о решении необычной задачи, ответ на который по мнению Ванессы может быть лишь приблизительным, подхватил воодушевленно учитель, чуть прикоснувшись ладонью к волосам на спине Ванессы, чтобы она следовала вместе с ним к окну побыстрее. Девочка не заставила себя долго ждать.
- Пропорции? – переспросила она, подразумевая под этим термином лишь умозрительные и расплывчатые в ее сознании представления о внешнем виде уважающей себя дамы.
Вдумываясь в следующий вопрос, девочка облокотилась о подоконник сначала ладонями, а потом, развернувшись к нему боком, а к учителю передом - еще и бедром, впервые ослабив вытянутую в струну осанку. Если бы она осталась в комнате одна, она наверняка бы уселась на него, как ребенок, потому что задача требовала серьезной оценки, поскольку впервые была так запросто подана взрослым. Учитель же, хоть и очаровал ее, не вызывал абсолютного доверия, чтобы в первые же минуты ознакомительного урока, позволить себе быть простой и глупой в его присутствии.
- О мире мне интересно узнать… всё… Почему все люди разные, почему они бывают рыжие, как я или мама, и русые, как вы и папа, и почему брюнетов всегда больше. Еще мне интересно знать, откуда взялись китайцы и негры, если вначале были только Адам и Ева?.. А еще, - ее голос стал глубже и тише, потому что она вспомнила о маме, - мне интересно знать, почему люди ссорятся, и как сделать так, чтобы они не грустили?..
Ванесса осеклась, потому что поняла, что не эти вопросы ждал от нее учитель точных наук.

Испуг на секунду оглушил ее, притупив наблюдательность, и Несс начала ждать насмешки или осуждения, нахмурив лоб и опустив глаза. Когда мистер Торн в полной тишине двинулся с места, плечи девочки поползли вверх, как у птенца, который еще не умеет хохлиться, но прямо сейчас пытается научиться. Не то, чтобы мисс Энн или мама были чересчур строги с ней, когда она делала или говорила глупость. Просто они были женщинами и знали всю ее насквозь, а перед этим человеком не хотелось срамиться так сразу: вдруг папе неприятно будет, если мистер Торн откажется заниматься с ней или, чего доброго, расскажет всему свету, что у Ротштейнов растет очень недалёкая девочка?..
Когда учитель оказался на расстоянии вытянутой руки, Несси собрала пальцами подол своего черного платья, и только теперь поняла, что выглядит малодушной. Усилием воли она отпустила ткань и опустила плечи, так и не заставив себя поднять голову. Мистер Торн шагнул еще ближе, так, что от него пахнуло чем-то тонким, строгим, но приятным. Когда он заговорил вновь, глаза Ванессы начали стремительно округляться. Ещё не поднимая головы, она уловила в голосе возвышающегося над ней человека дружественные нотки и, не поверив своим ушам, решила воочию удостовериться обоснованности вспыхнувшей в сердце надежды. Челюсть оказалась медленнее любопытства, и, утяжеленная тонущими возражениями склонного к недоверию рассудка, разомкнула рот в выражении полнейшего изумления.
Ванесса слушала, не разрывая контакта с чистым и ясным взглядом учителя, и молила Бога только о том, чтобы он остался. И тут дело не в похвале, хотя и в ней тоже. Ванесса всё делала только затем, чтобы ее хвалили — мама, папа, Мэри Энн, нянюшка, слуги или любой взрослый, с которым здоровается мама или папа. В этом она находила подкрепление своим догадкам о правильности собственного поведения или стараний, в одобрении старших она черпала душевный ресурс для новых побед, пусть даже порой незаметных, невидимых стороннему глазу. Но очень важных для координации себя в этом бесконечном и пока совсем непонятном и глубоком море взаимоотношений.
Нет, теперь дело было не столько в одобрении, сколько в непривычной для взрослых открытости нового преподавателя. Он разговаривал с ней и смотрел на нее, как на ровесницу, как на достойную общения с ним, умным человеком, будущую подругу, соратника по совместным удивительным открытиям, и не пытался казаться тем, кого надо слушаться. Пауза на принятие этого факта казалась бесконечной, и ее протяженности хватило ровно настолько, чтобы насладиться ею сполна и закрыть рот, почти не смутившись. Но этого «почти» было достаточно, чтобы, окинув себя взглядом со стороны, понять, что выглядит слишком уж восхищенной, и, проморгавшись, как будто для того, чтобы сбросить наваждение, внутренне собраться, снова напомнив себе про осанку.
Когда бархатный голос мистера Торна зазвучал снова, Несси почувствовала, как тепло отзывается сердце навстречу каждому его слову, каждой фразе, как увлажняются глаза, будто готовые плакать, непонятно, правда, по какому поводу, как мурашки саднят плечи. Не так яростно, как во время долгой прически, когда мамины руки добираются, наконец, до затылка, но очень похоже.
- Генетика, - опустив веки, эхом повторила Несси. Но тут же оживилась, загоревшись идеей и новостью, которой захотелось поделиться. – Я назову так свою кошку. Папа обещал мне черного котенка на Хэллоуин! Вчера у знакомых окотилась кошка, и я выбрала черненького. Я буду звать ее Джинни, а полное имя будет Генетика…
И девочка снова вопросительно воззрилась на учителя, одобряет ли он ее мысль?
Следующие слова и выводы мистера Торна так вдохновили Несси, что она с трудом сдерживалась от внезапных объятий. Это же настоящий волшебник! Он умеет любой сложный вопрос переложить в математическую сферу и с помощью волшебной палочки «строгой и красивой логики» расшифровать любую загадку мира, а может быть даже найти противоядие от любой тоски или горя! И хочет этому ее научить! О, она согласна, согласна!
- Антро…по… - других зверей в перспективном окружении мисс Ротштейн в скором времени не ожидалось, поэтому этот термин с трудом уложился в ее черепную коробку, выскальзывая из памяти, как выскальзывает из рук безопасный осколок купола выброшенной приливом черепахи.
Много-много тысяч лет назад… Звучит, как начало сказки, а сказки Несси любит. Она развернулась к окну, как учитель, и, склонившись к подоконнику, положила на него локти, удобно пристроив в ладошки подбородок, чтобы отпустить свое воображение в тот сказочный мир «фар-фар-эвея», в который ее зовут. Там, за листвой всё еще темно-зеленого дуба, появляются люди из жаркой Африки, парень и девушка, Адам и Ева, белые, как сам свет, и идут на север, то есть, вверх по кроне, и там замерзают, потому что света становится больше, поэтому мультфильм начинается заново, и вот уже Адам и Ева рука об руку идут на восток, то есть на…право, вот!
Речь Элиаса завораживала своей размеренной уверенностью, обрастала образами, самыми яркими из которых были не объекты исследования, а его субъекты – то есть она, Несси, и ее старший проводник, Моисей… То есть, мистер Торн. У которого в голове карта Сокровищ Человеческих, а ей предлагается их найти. Под его чутким руководством, конечно.
В спине аж кости заломило между лопаток, как будто Несси вот-вот станет птицей и улетит с мистером Торном в этот нарисованный мир Африки и многих-многих тысяч лет назад. А уж о том, как закружилась голова от осознания всемогущества обладателя Ковра хитросплетений всех наук, истории и логики, к которому она непременно будет допущена, если окажется прилежной ученицей, сказали ее засверкавшие восторгом взоры, которые Несси беззастенчиво вернула к лицу своего собеседника.
Метаморфоза превращения Несси из воспитанной леди в любопытную и подвижную девчонку не заставила себя долго ждать. Уже совсем не стесняясь показаться маленькой или глупой, Несс ловко подпрыгнула, одним махом усевшись на подоконник, и развернулась лицом к учителю. Опершись на ладони, оставшиеся с обеих сторон от юбки, она было открыла рот, чтобы задать какой-то важный вопрос про чудеса, но в какой-то момент запуталась в формулировках и промолчала, так и не выразив ничего, кроме благодарного вздоха.
Мистер Торн не отмахнулся от него, не сделал вид, что его не было, а улыбнулся и повел ее дальше, к глобусу, что стоял в противоположном углу комнаты. Несси уже не переставала улыбаться, оглядывая его спину и запоминая походку. Человек ей только что дал понять, что она может владеть миром, и это никуда теперь от нее не уйдет. Что еще нужно ребёнку для счастья?
Только подробности. Которыми мистер Торн не жадничал делиться. Легко спрыгнув с подоконника, Несси в две секунды оказалась рядом с глобусом и осматривала границы Африки, следила за чистыми и красивыми пальцами старшего, уверенно и безапелляционно возвысив его в ранг друга. Вот так сходу, в одночасье, без логических обоснований, без проверок и испытаний, которыми подвергались у нее обычно все ровесники и дети друзей и знакомых мамы и папы.
А потом мистер Торн задумался. Она видела, как он собирался с мыслями, и не помнила, что спрашивала, так увлекло ее путешествие из далекой Африки на заре цивилизации. А мистер Торн помнил. Пока он подбирал слова, что продлилось не дольше пары мгновений, Ванесса успела представить себя в роли маленького Санчо Пансы из площадного мультфильма, привозимого к середине лета в Центральный парк из Франции или Испании, она уже и забыла. А мистер Торн, конечно, был Рыцарем. Не Дон Кихотом, конечно, Дон Кихот старый. А таким, красивым и молодым, каков есть. Вот только Несси точно должна быть мальчишкой: их не жалеют, им доверяют самое трудное, и она к этому готова.
Мистер Торн напомнил ей. Сам-то не забывал. Но смена темы отозвалась болезненно. Улыбка сползла с лица, оставляя за собой тусклый след и тени ресниц на щеках. Сама виновата. Не надо было о личном. Это же всё-таки чужой дядя… Несси замерла, выдохнув почти незаметно, и чуть сдвинула брови, решив перетерпеть, что бы он ни ответил. Но Элиас и тут проявил чудеса доброты и психологической тонкости, ступая по тонкому льду легче, чем опустилось бы на него перышко ангела.
«Но я скажу тебе вот что…» - начал он, и глаза девочки заблестели, вновь готовые в любой момент залиться слезами. Однако, этого не случилось, ведь учитель, как филигранный музыкант, оставил струны ее души и опять обратился к разуму. Уцепившись за мысль, как за нитку клубка, Несси отвлеклась на размышления и перестала внутренне извиняться перед собой и своими родителями, взаимоотношения между которыми с определенного дня начали казаться ей сложными.
В голове прояснилось: и правда! «Возлюби ближнего, как самого себя» - учит Господь, а люди, живя друг с другом, только и учатся, что защищаться в то время, как следует просто любить. Сначала себя, а потом и ближнего. Так же заботливо. Чтобы проще, чтобы не делить на свое и чужое, чтобы всё было только своё, а чужое оставалось дальним. Это же самое главное правило, чтобы не стать чужими!
Несси захотелось озвучить свое открытие, но она снова не поверила, что сможет сказать так же красиво, как родилось в голове, лишь набрала в грудь воздуха и, выдыхая его, прикусила губу от досады на себя и свое косноязычие.
- Глазами другого, - только и смогла, что повторить Несси, дважды кивнув. А учитель продолжал поражать ее новыми гранями своего ума и таланта.
Чтобы не задохнуться от важности и огромности новых ответов, Несси отстранилась и стремительно подошла к окну. Она другими глазами посмотрела на то дерево, которое раньше вообще не воспринимала всерьез. Она проследила взглядом контуры его тени, будто впервые увидела ее, перекладывая все еще пока не до конца понятые и не расшифрованные эмоции на эту предложенную аллегорию: тень – это слёзы, обиды; человек - и тут она пытливо вгляделась в крону вольно размахнувшегося по пространству за окном могучего дуба - не то, что он отбрасывает, когда злится, сам он гораздо сложнее, ярче, многообразнее и красивее. Надо это не забыть! И как-нибудь сказать маме хотя бы вполовину так разумно, как это делает мистер Торн.
- Как вы красиво говорите, мистер Торн, - вполголоса вымолвила Несси на протяжном выдохе, когда учитель сделал новую паузу. – Вот бы мама услышала вас… Да и папа, - немного подумав, добавила девочка, не оборачиваясь.
Она чувствовала себя немного оглушенной тем эффектом, что произвел на нее Элиас Торн.
- Спасибо за ваши ответы, сэр. Вы говорите со мной, как со взрослой, и это очень приятно.

Отредактировано Nessie Rothstein (2025-10-26 14:10:03)

Слушая ответ мистера Торна,  Несси поначалу просто любовалась его улыбкой, бархатным голосом и, главное, смыслом слов, этим голосом произнесенных. Не сразу начала замечать, что Элиас будто бы немножечко отстранился, каким-то неведомым нюансом мимики дал понять, что он — не папа, не друг, а всё ещё чужой человек, и относиться к нему следует соответствующе. Несси собралась, проморгалась и убавила огонёк в глазах, который мог показаться со стороны детской влюбленностью, восхищением, ничем не скрываемым восторгом. Она не считала это постыдным, напротив, радовалась, что чувствует что-то горячее внутри, но уловила некий отголосок напряжения и сразу подстроилась, чтобы не испортить ту музыку, что только-только начала улавливаться чем-то похожим на предчувствие праздника. Не спугнуть, не испортить, не помешать этому празднику состояться, этой музыке сформироваться и стало ее первоочередной задачей на ближайшие минуты жизни. Именно поэтому Несси не подбежала и не обняла учителя, как хотелось после искреннейшего комплимента ее находчивости относительно имени для будущего питомца. Она сдержалась, наглядно, сцепив пальцы в замочек перед собой и заставив себя не улыбаться так явственно, так широко.
Ее хитрое личико будто говорило: «Окей, сэр, я не буду так сильно радоваться вашему появлению в моей жизни, а вы за это просто не уйдете из нее».
А потом внезапно урок закончился. Ванесса не смогла найти в себе готовности принять это как должное и вскинула удивленно брови. Ее тон даже не пытался скрыть разочарование:
- Уже?? Но ведь… Ведь вы только пришли, сэр… Мистер Ротштейн решит!.. Папа?!
Последнее слово прозвучало, как выстрел сигнальной ракеты: сюда, срочно! Несси и представить себе не могла, что ее папа так близко, поэтому кричала громко, чтобы преодолеть всё возможное расстояние в пределах их огромного дома. Нет, она точно не была избалованной или капризной девчонкой, и топанье ножками ей было не свойственно. Этот открывающийся аспект характера только-только начинал давать свои ростки: она впервые по-настоящему захотела что-то для себя, помимо умозрительной, а потому эфемерной, неясной нежности между мамой и папой. Мистер Элиас Торн был ее первым настоящим желанием, из тех, что загадывают на Рождество, вымаливают в вечерних молитвах перед сном и никому не рассказывают, чтобы не спугнуть. Кошка Джинни не в счёт: ее долго и выпрашивать не пришлось. А по невесомому напряжению учителя ей вдруг пришло страшное открытие: это может быть как первая, так и последняя их встреча. Девочка за малым удержала себя от того, чтобы вцепиться мужчине в рукав его пиджака, и шумно выдохнула только тогда, когда услышала благословенное «в среду мы…»
Едва дослушав первую фразу про Джинни, она почти перебила учителя, смутившись этому обстоятельству лишь в первое мгновение:
- О, сэр! В среду она действительно уже будет в нашем доме! Их глазки уже раскрылись, и во вторник мы уже поедем ее забирать!
Нет, она не вцепилась ни в его рукав, ни в свое платье, но всё в ней говорило, что Ванесса ищет повод оставить учителя подле себя еще на хоть какое-то приемлемое время, хотя бы на часа четыре. Ну три. Не меньше. Но он уходит, уходит!.. И она никак не может это предотвратить! И папа не идет, несмотря на то, что ее точно было слышно, может быть, даже на улице!
- Но сэр… Вы и чай не попьете? – ее голос дрогнул так, будто Несси решила заплакать. Но это неправда. Она умеет держать себя в руках, она не плачет по пустякам. Но почему папа так и не вышел???
- До среды, сэр, - опустив глаза и кончики губ с трудом пролепетала девочка, пожимая его теплую широкую ладонь и не представляя, как она сможет вытерпеть эту кучу часов ожидания.
***
- Это очень мало времени для знакомства, папа! Мы только разговорились! – вместо ответа выпалила младшая Ротштейн, как только старший вошел в покинутую учителем комнату. – Он даже чай не попил! Ты не слышал, я звала тебя? Я хотела, чтобы ты… Ты… - она вдруг смутилась, договаривая, – задержал его…
Проследив за тем, как отец проходит тот же путь к окну, который несколькими минутами ранее преодолевал мистер Торн, Несси сорвалась с места и, подбежав к папе, крепко обняла его сзади, зная, что он точно не отшатнется от этого жеста.
- Папочка, он очень хороший, он хвалил меня, представляешь! Он считает меня умной и вообще!.. Взрослой.
А потом перегнулась, чтобы заглянуть папе в лицо снизу вверх, не выпуская его из объятий, и добавила уже с мечтательной и счастливой улыбкой:
- Мы же поедем забирать котенка во вторник, да, папа? Я знаю, как хочу его назвать, мистер Торн одобрил.

Отредактировано Nessie Rothstein (2025-11-15 23:05:43)