Татьяна спала плохо, но то было скорее чем-то привычным, нежели удивительным. С детства ее ежевечерней микстурой был "Mrs. Winslow's Soothing Syrup", иначе мать просто не могла уложить Татти спать. Позже она перепробовала кучу всего и наконец врач, которого ей посоветовала мадам Стил прописал веронал – но поскольку за дозировкой нужно было следить в оба глаза, мешать с алкоголем этот препарат было нельзя, Татти часто пропускала прием, и мучилась, изводя себя и окружающих. На ее радость в квартире был телефон, и женщина ночами обзванивала всех тех счастливцев, кто был записан в ее записную книжку. Долгие и утомительные беседы по телефону действовали успокаивающе на нервы Дитковските и порой она засыпала с телефоной трубкой в руке.

Но сегодня ей мешал Николай. Он ворочался, лег ей на волосы и пару раз зажимал ее в угол кровати так, что она двигаться не могла. Возмущенная, Татти несколько раз прибольно ткнула любовника локтем в бок, и в конце концов решила, что пора вставать. Настроение после вчерашнего инцидента было сумрачным, пусть даже для нее все закончилось вроде бы даже и хорошо. Подставляя тело под теплые струи душа, Татьяна кусала губы, понимая, что встреча с женой Николая надломила ее спокойствие. Если раньше Ротштейн ей просто нравился, то теперь ей стало жалко делить его с кем-то ещё — в ней словно заворочился тот алчный зверь, который хотел все больше и больше — внимания, любви, заботы, подарков. И совладать с собой Дитковските не могла — не умела и не хотела.

В конце концов — он должен был радоваться тому, что она у него есть, а не выговаривать ей вчера за то, что она просто была вежливой. Без особой задней мысли. Просто хотела посмотреть на то, как и чем Николай живет без нее. Но узнав отчего-то не успокоилась, а наоборот.

Неприятное, липкое волнение поднималось в ней, лишая покоя. Не особо привыкшая к рефлексии Татти не понимала себя совершенно, и только раздражалась от того, что ей плохо — причем, казалось бы, на ровном месте. И сны ей снились противные, и воспоминания о жене Ротштейна причиняли боль, а вернее причиняла боль мысль — вот он уйдет, вернется домой и будет с ней, не со мной. Ей бы понять, что не любовь и ревность причины этой боли, а нервы, которые она и без того шатала алкоголем, кокаином и безумными выходками. Но красота была первична в Татьяне Дитковските. Красота и инстинкты. Разумные мысли посещали белокурую головку женщины не с завидной регулярностью.

Он все еще спал, когда Татьяна вернулась — с уже уложенными волосами, слегка подкрашенным лицом, надушенная розой и амброй. Бесстыдно, ибо стыдиться ей было нечего, она скинула полотенце, и обнажённая забралась снова в кровать, чтобы теперь, как ведьма из фантазии аскета инквизитора, усесться на бедра спящего мужчины.

С пару минут Татьяна наблюдала за Николаем, вглядывалась в черты его лица, сглаженные сном, словно желая запомнить все все, а затем рассмеявшись, начала дуть ему в ухо и шаловливо щекотать своими ухоженными пальчиками.

— А ну просыпайся! Мне скучно, — капризно заявила она, горделиво выпрямившись, чтобы Николай смог узреть все великолепие ее груди и тщательно ухоженной кожи, — Ты так весь день проспишь, а потом уедешь.

При этих словах на лице Татти словно мелькнула тень, но она улетела, сменившись дразнящей улыбкой.

— Я красивая? — требовательно спросила она, и если бы было легко считать с ее лица то, что происходило в ее голове, можно было бы уже по этой фразе понять — с ней что-то не так. Обычно Татьяна была уверена на все сто, что прекрасна.

В момент ей стало грустно от того, что наступило утро, а значит действительно придётся его отпустить. А хотелось вцепиться в него своими ухоженными ногтями и пригвоздить на месте, чтобы он так и оставался лежать в шёлке простыней — потдатливый и огромный, как сказочный великан околдованный коварной чародейкой.

Татьяна прикрыла глаза, наслаждаясь словами Николая. Всё так, всё так, он прав. Она должна получать только лучшего. Он это должен понимать, и стараться заслужить обладание той, кто сейчас с умышленной неловкостью ерзала на месте, словно пытаясь сохранить равновесие. Татти никто и никогда не учил, как нужно обращаться с мужчинами — она словно с рождения знала. И пользовалась этим, как сейчас например.

Уж конечно ему с ней хорошо — это заметно. Куда лучше, чем с женой, которая производила впечатление холодной женщины. Татьяна готова была поспорить, что так, как сегодня Николая она не будила и не разбудит. И он это знает лучше самой Дитковските.

— Ах, меня? — он опасно коснулся той темы, которая мучила женщину все утро. Кого выберет Ротштейн — Марту или ее? Кто для него важнее? В воспаленном разуме Татьяны прокрутилась мысль о том, что ради нее он будет готов на все, а вот ради жены — нет. И если это случится, то она успокоится и будет по настоящему счастлива. Она ведь хочет быть счастливой? О, да она ведь по правда и не хочет ни покоя, ни уверенности в чувствах Ротштейна. Она сама не знает чего ей надо.

На губах женщины появилась сладкая улыбка. Татьяна склонилась к Николаю так, чтобы ее грудь коснулась его лица, затем спустилась ниже и заглянула мужчине в глаза. Ее светлые были полны лихорадочного волнения, а за ним будто бы гнездилась пустота. Она будто бы вся состояла из этих двух крайностей.

— О, я должна быть очень-очень старательной, мистер Ротштейн, — прошептала Татьяна, затем нежно поцеловала мужчину в губы. Ее поцелуй был мягким, податливым, таким, какой хочет получить властный мужчина. И Татти очень хорошо играла свою роль. Но в мгновение все изменилось — ее губы скользнули дальше, к шее, и ее поцелуи стали уже более страстными, даже болезненными — игриво она укусила Николая за ухом.

Она ему покажет, что он получил в свое владение. Разовьет в нем страстную жажду, которую удовлетворить могла только она и больше никто. Татьяна почему-то не сомневалась в том, что Ротштейн мужчина, которому ничего не стоит изменить — жене или постоянной любовнице. Так вот – пусть знает, что лучше он все равно никогда не найдёт.

Ее движения стали более красноречивы. Без лишних слов она приняла очевидное доказательство его интереса, как данность. Без смущения и попыток продлить сладкую пытку. Татьяна откинулась назад, ощущая его в себе, наслаждаясь близостью с Николаем совершенно искренне — ей нравилось его тело, нравилось то, какой хрупкой она казалась рядом с ним. Она то убыстрла свой темп, то наоборот замедляла, ожидая, когда же он возьмет инициативу в свои руки.

И это случилось так быстро, что Татти даже невольно вскрикнула — раз и вот она уже прижата к подушкам, почти раздавлена его мощным телом, таким горячим и твердым, что это вызвало еще один прилив удовольствия. Она была не из тех женщин, что притворялись в постели страстными, лишь бы получить желаемое. Она была искренна в своих реакциях, пусть даже вне постели нередко лукавила.

Волна экстаза подхватила женщину, заставила еще один крик сорваться с ее губ. Острые ногти впились в плечи мужчины. Почти в беспамятстве она заметалась под ним, когда любовник повалился на нее, лишив воздуха и свободы.

— Я не понимаю, почему с тобой все вот так, — прошептала Татьяна куда-то в плечо Николая, — Тебя мне мало.

И словно досадуя на себя за свою откровенность Татьяна, обхватив Ротштейна за шею, невинным тоном спросила:

— А кого ты больше любишь — меня или свою жену?

Она всегда умела найти тот особенный момент, чтобы испортить кому-то удовольствие. И себе в том числе.

Отредактировано Tatiana Ditkovskite (2025-10-09 23:25:25)

Мгновение — и вот объятия разжались. Татьяна не хотела это почувствовать, но она знала, ждала, что так будет. И что-то темное, мерзкое в ее душе шевельнулось, злорадо засмеялось, пропев: «А я так и знала, неужели ты думала, что будет по другому». Он разжал объятия и Татьяне вдруг стало холодно и тяжко на душе. В груди заскреблись острые коготки. Она ведь знает, что это все — на время, что на самом деле он хочет не ее всю, а то, что желает от нее получить.

Если бы Николай понимал, с чем имеет дело, то вероятно ему было бы проще солгать, сказав о любви только для того, чтобы она успокоилась. Только, чтобы остановить этот механизм, который готов был начать пожирать Татти. Она никогда не понимала почему это начиналось и с чего началось в первый раз. Она словно жила постоянно с этим голодом, и ей нужно было еще и еще, чтобы заткнуть дыру, а без этого ее будто бы и не существовало.

В ней все как-то неприятно замерло, уголки губ поползли вниз. В отчаянной попытке скрыться от Николая, она тоже отвернулась от него — забралась под одеяло, обняла подушку и упершись в нее щекой устремила взгляд в стену. Когда она была маленькой и мать не могла совладать с ее истериками, отец сажал Татти на колени и занимал ее тем, что она умела даже лучше чем красоваться.

— Сколько будет 367 834 + 267 483?
— 635 317, — молниеносно отвечала девочка.

Отец говорил, что она считает быстрее всех в мире. И Татти верила. Числа она выучила раньше букв, и пусть из этого ее таланта ничего не выросло, Татьяна все равно пользовалась своим умением не только по назначению, но и в такие минуты — еще не хватало расплакаться перед ним сейчас или показать, что ей больно и холодно.

37 373 + 27 372?
64 745

Молчание затянулось. Татьяна уже понимала, что должна что-то сказать, как-то отреагировать, но вместо этого с ужасом и злорадством ощущала, как поднимается в ней горячая волна. В голове начало шуметь. Дыхание перехватило.

Он, что ей сейчас сказал, что Марта это то, что будет всегда, а она — нет?

Дитковските не умела наслаждаться моментом. Она хотела получить гарантии того, что потом ей тоже будет также хорошо, как сейчас, искренне не понимая, что гарантии эти никто ей не даст. И словно защищаясь от самой себя, в такие минуты, в своей голове, Татти рисовала крепкие объятия. Будто бы кто-то подходил к ней и обнимал ее, защищая от всего мира и от нее же самой. Но так вышло, что ее защитой были крошечные пилюлили прописанные врачом, а совсем не чье-то горячее сердце.

— Ладно, я просто так спросила, — ответила наконец она, и откинув одеяло поднялась с кровати.

Даже не думая одеться она лихорадочно начала что-то искать на туалетном столике, переставлять склянки с духами чтобы занять руки. Перед внутренним взором вдруг возникло лицо Марты — задумчивое, холодное и удивительно спокойное. В висках запульсировала боль. Как-то случайно под руку попался огромный флакон духов — цветочная феерия собранная под хрустальной пробкой. Пальцы сжались на горлышке, а взгляд Татти был прикован к своему отражению в зеркале. И оно в этот момент стало ей гадким почти до омерзения.

Роковая секунда тишины и вот уже стекло с шумом падает на стол и пол, круша все на своем пути. Зеркало разлетелось на несколько крупных осколков, а маленькие блестели на волосах и теле Татьяны, как серебряные звезды. Не меняясь в лице она повернулась к Николаю, нервно провела рукой по волосам.

— Я просто ... Просто не хочу, чтобы ты думал, что я на время. У тебя есть жена и я, а у меня только ты.

Татьяна слегка вздрогнула, когда Николай встал и направился к ней. Он не кричал на нее, не ругался на чем свет стоит, однако в его властной манере было все то, что моментально погасило ее истерику. Словно выстрел в голову с близкого расстояния. Поэтому Татти замерла, в растерянности позволяя Нико исследовать ее руки, обирать стекло с волос, не стала сопротивляться, когда он взяв ее за плечи, принудил посмотреть на себя в зеркало.

Дитковските могла назвать ему тысячу причин, почему повела себя так странно, но ей не хватало духу. Он бы наверное все равно не понял – он желает видеть ее другой, той, каковой она бывала в те минуты, когда жизнь била в ней ключом. Но Татьяна бывала и слабой — особенно в те минуты, когда чистота ее разума словно замутнялась от эмоций, с которыми так сложно было совладать.

Однако женщина все же запротестовала, когда Ротштейн схватил ее в охапку, сунул под одеяло и прижал к себе. Нет-нет, он должен знать, что ... Но его решительность, его сила подействовали на Татти исцеляющим образом. Она успокоилась и расслабилась, пусть даже в глубине души и сознавала — вряд ли эта ситуация им забудется.

— Я плохо себя чувствую, — чуть наморщив лоб сказала Татьяна, — Почти не сплю, а когда я почти не сплю мне в голову приходят нехорошие мысли. И я словно ... Будто меня нет.

Вряд ли бы он понял. И скорее всего сочтет это слабостью, отвратительным пороком. Но отчего-то ее потянуло на честность. Захотелось, чтобы Николай в своей решительности разобрался и с этой проблемой. Он ведь мог все.

— Мне очень нравится этот план, — мысли ее перекинулись на сладкие грезы, женщина даже улыбнулась им, — И мы конечно посетим все европейские магазины, которые достойны внимания, да? Ты купишь мне платье от Мадлен Вионне? И французские шляпки?

Маленькие пальчики женщины легли на руку мужчины. Николай в сравнении с Татти был огромен и это нравилось ей, казалось волнующим. Он не подавал вида, но Татьяна понимала, что нужно как-то сгладить тот острый угол, на который она только что налетела. Приподнявшись на локте, женщина устремила на любовника мягкий, слегка печальный взгляд.

— Прости меня, пожалуйста, — ее ладошка скользнула по его груди, — Я сглупила. Не хочу ничего нам портить.

Ее губы коснулись его подбородка, ямочки под шеей. И словно и не было той яростно вспышки. Татьяна снова обрела свою кошачью грацию и соблазнительность.

— Мне нужно загладить свою вину, — теперь ее рука скользит еще ниже, красноречиво намекая на то, что в извинениях она будет очень усердной. Теперь она уже прижимается к нему всем телом, словно желая обвиться вокруг него, как ядовитая, но прекрасная змея.

Она с удовольствием поедет с ним куда угодно, а особенно в мир удовольствий и легкой жизни, куда, собственно, всегда стремилась. Мысль о том, что он берет с собой в поездку не жену, а ее, наполнило сердце женщины горделивой радостью. Ротштейн был умен — вместо не нужных слов делом показал то, что она хотела услышать на словах.

Любовь для Татьяны нередко граничила с зависимостью. Как от тяжкого наркотика или же иного опасного зелья. Николаю не повезло — в том плане, что вместе с преданностью эта женщина принесла с собой в его жизнь эмоциональный хаос. Да, она (и пусть даже пока еще сама этого не сознавала) могла пойти ради него на многое — деньги деньгами, но он не купил ее, а привязал иным порядком, но при этом Татти нужно было знать то, что он принадлежит ей и так же готов ради нее на все. Иное причиняло бы ей страшную боль. Говорят раны первой любви сравнимы по ощущениям с открытым переломом кости, и с годами мы уже не так страдаем от предательства, познав боль. В отношении Дитковските было не так — у нее каждый раз, был как первый.

Он снова берет ее — неумолимый и неутомимый гигант, великан из злой сказки, которую так приятно слушать лёжа в теплой постели. И она отдается ему вся целиком, как будто и не было тех других раз, словно после долгого воздержания. Да, хаос возможно и стоил того, чтобы получить в свои объятия столь жадную женщину, готовую выпить тебя до суха, подарив взамен себя на серебряном блюде.

Когда Николай покидает ее, Татьяна все еще лежит, раскинув руки в стороны, и смотрит в потолок. В голове неприятно шумит. Она не ощущает «себя в себе», а видит словно со стороны. И от этого так бесконечно грустно, что хочется плакать.

Но она не плачет. Дитковските перекатывается на живот и встречает вернувшегося Николая с дерзкой улыбкой.

— Теперь ты заряжен с самого утра, дорогуша, — смеется она, — И скажи, что тебе не по нраву такой завтрак.

Кстати, о завтраке ... Дитковските вскакивает на ноги и спешит на кухню, чтобы поставить на огонь кофейник. Ей нестерпимо хочется кофе, а ещё — немного удержать рядом любовника, хотя бы на одну чашку.

— А когда мы поедем к мистеру Картье? — невинно хлопая глазами спрашивает Татьяна, расставляя на столике чашечки, сливки, сахар, — Я хочу, чтобы ты помог мне выбрать. Одна я не справлюсь.

Чуть надув губы Татти подходит к Ротштейну, который уже занимает собой почти все пространство ее небольшой кухни, и прижимается лбом к его плечу.