Музыка. Что может быть прекраснее хорошей музыки? Жаль, Эйдену никогда не хватало слов, чтобы найти к своим чувствам адекватного определения, но там, где был джаз - с тех самых пор, как Финли впервые услышал его мелодичные, многогранные оттенки и переливы в Новом Орлеане 1909-ого года - ему было... как-то спокойнее? Как кокаин уводил жгучую, бродящую боль из-под кожи, так и ее голос словно бы раскладывал по полочкам весь хаос, что существовал в его подсознании белым шумом. Ее - молодой звезды Нью-Йоркских клубов - почти безбожно, как сама Лилит, завораживающей шатенки с яркими, пронзительными сапфирами глаз и таким голосом - глубоким, раскатистым, нежным и в то же время густым и обволакивающим, как дёготь, проникая в самую глубину души, который ложится теплой, бархатной женской ладонью на грудь и всё вокруг замирает... и ты замираешь. Назвать отставного героя войны и увлеченного убийцу романтиком было бы страшной и глупой ошибкой - он не обладал репутацией бескорыстного дарителя дорогих и красивых подарков и тем более не умел в изящные комплименты, однако что-то хоть немного близкое к человеческому просыпалось в этом животном тогда, когда на сцену выходила Натали. Он растворялся в ее музыке вплоть до того, что переставал слышать, что ему говорят, если приходил не один, а его единственный зрячий и не изувеченный - левый - глаз, пристально наблюдал за каждым движением фигуры и мимики молодой женщины на сцене не так, как другие - без единой доли пошлости, не раздевая и не вылизывая до отвращения бестактно, а будто бы пытаясь поймать смысл, идею, чувства, раскрываемые ее телом вместе с текстом и музыкой. Зачем? Эйден не имел ни малейшего понятия - его сознание не выводило аналитических выводов и глубинных теорий. Все, что ему было нужно - просто быть там и слушать...

Столик на двоих чуть дальше самого центра зала. В его стакане простаивал нетронутый ирландский Бушмиллс; сигарета, как-то между делом машинально отложенная в пепельницу, там и дотлела, недокуренная и до половины. К своему собеседнику Финли сидит лишь боком - весь его интерес языком тела повернут к происходящему на сцене. Он закрывает себя от спутника правой рукой, локтем оперев ее о стол, а всей шириной усеянной старыми шрамами от ожогов ладони и длинными пальцами, где большой поддерживал массивный контур нижней челюсти, перекрывая изувеченный профиль и кровавый глаз. Спина расслабленно опирается о спинку стула, колени широко разведены и левая рука спокойно лежит на бедре. Его костюм не отличается чувством стиля и дороговизной. Простой, но свободный, удобный американский крой износостойкой ткани странного, грязного, коричнево-зеленого цвета, будто привычного с войны; рубашка с желтизной и темно-коричневый галстук с непонятным, мелким, остроугольным паттерном чуть более светлого оттенка. Хотя это сочетание цветов вместе с темно-коричневым ремнем и ботинками вполне подходило к его рыжим волосам, на висках уже искрящимся проблесками седины. Человек по правую руку - чуть моложе, но значительно более уместен в данном заведении. Костюм по последней итальянской моде, явно сшитый на заказ точно по фигуре и из дорогих материалов, слегка переливающихся серебром на свету; на греческом носу, почти у самого кончика, овальные, маленькие очки в тонкой, ненадежной оправе. Он держал на коленях блестящий крокодиловой кожей кейс и постукивал пальцами по столу, терпеливо выжидая, когда интерес Финли вернется к нему. Наивный. И нет, Эйден не отлынивал от дел через музыку. Он просто уже сказал все, что хотел и не имел никакого желания повторяться. В конце концов, сейчас он куда больше предпочитал действия болтовне не из-за того, что раньше было иначе, нет - он всегда был больше практиком, чем демагогом, но и из-за того, что теперь говорить ему было не так-то легко, а звуки, что извергали его связки, мало того, что причиняли физическую боль ему самому, будто царапая глотку каждой буквой, к тому же и не приветствовались окружающими, некоторых даже пугая ассоциацией с рычанием потустороннего существа - ядовитый газ сумасшедших ученых кайзеровской Германии, выжег офицеру гортань, едва и вовсе не оставив немым.

- Финли, мы договорились? - Не выдержал собеседник, уточняя подвешенную в воздухе обстановку, и нет, не то чтобы он не понял, что говорил ему ирландец и к чему оба мужчины пришли в итоге - отрешенность капо заставляла осторожного южанина нервничать и сомневаться, но в ответ грек получил только усмирительный жест не по-американски, почти повелительно имперский - Эйден просто опустил ладонь правой руки на стол, однако это сказало все.

Внимание бывшего офицера приковали к себе трое амбалов, рассредоточившихся по залу примерно к концу выступления дивы. Твидовые плащи с поднятыми, квадратными плечами, исключающие распознавание силуэта со спины и дающие возможность легко спрятать под полы оружие, заношенные федоры, надвинутые полями на глаза, а теперь покоящиеся по-армейски - подмышками, как и он сам привык держать фуражку, пока служил; все темные оттенки серого в цветах; ботинки - разношенные, потерявшие блеск дерби на толстых подошвах, какие подходят для не самых чистых улиц или загорода. Солдаты. И весьма двусмысленно, ибо судя по привычкам, они действительно когда-то воевали, ну а теперь так звалось их положение в иерархии преступного мира и Финли не мог ошибиться, потому что и сам, как капитан или на итальянский манер, капореджиме, (ирландцы ограничивались неброским “капо”), занимался тем, что распоряжался такими же цепными псами - отбирал их, тренировал, дрессировал и выпускал “в поле” для белой руки - полного антипода и главного врага черной руки макаронников. Вот только, что им понадобилось от Натали?

Рекетиры не были заинтересованы никем другим. Они медленно продвигались к сцене и выходу с нее, терпеливо выжидая момент, когда певица завершит выступление и скроется в служебных помещениях, которые никогда не были препятствием для мафии - никто не хотел вставать на пути этих людей, создавая себе проблемы, если, конечно, заведение не находилось под непосредственной защитой семьи или группировки, размещая там свою охрану, однако не все клубы города находили полезным сотрудничество с преступностью. Вот только сегодня в плане трио опасных гостей образовалось неожиданное разочарование - этот наезд на Натали Эйден воспринял как-то слишком лично. Ирландец и правда был похож на пса, у которого кто-то вот-вот собирается отобрать его любимую палку. Все его тело напряглось, мышцы пришли в движение, челюсти стиснулись, едва пряча оскал. Грек сглотнул, наблюдая почти ритуальную подготовку раздраженного собеседника к действиям. Баргест приспустил узел галстука и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, снял пиджак, закатав рукава до локтей. Его фигура, под американским свободным кроем казавшаяся почти квадратной, теперь представала широкой, равнобедренной, перевернутой длинной стороной к плечам трапецией. Он перекинул пиджак через левую руку и поднялся со стула одновременно со всем залом, взорвавшимся последними овациями для дивы. Для него это был отличный шанс настигнуть нарушителей спокойствия незамеченным, чем, собственно, пользовались и они сами, относительно Натали.

Они не торопятся. Он тоже. Баргест понимает, как мыслят солдаты - им нужно дать жертве расслабиться, пустить усталость в своё тело, дезориентироваться в мыслях о рутине, что настигает её после работы в обычной жизни, а уже потом нападать, используя себе на пользу и состояние человека и его опустевшее окружение. Потому они ждут, удачно сливаясь с толпой. И он тоже ждёт, но не следует за ними через служебные помещения - это слишком заметно при пересменках персонала и в целом в подобных "декорациях", где нельзя недооценивать наблюдательность обслуги. Они боятся и не вмешиваются, да, однако видят и запоминают всё - это прекрасная особенность бедных слоёв населения и тех, кто вышел из них сам, пусть и поднявшись. Эйден и так знает, где псы настигнут певицу - за клубом было просто идеальное место для подобных напряжённых "разговоров", а у самого мужчины было достаточно времени, чтобы обойти здание, покинув его через главный вход под видом обыкновенного гостя, каким и вошёл. Подобные запугивания неугодных - счёт на секунды, однако не мгновенное убийство. Будет разговор. Будет психологическое давление. Возможно, с применением оружия. Достаточно времени, чтобы парни увлеклись, повышая свою самооценку за счёт хрупкой и беззащитной, загнанной в угол женщины, а Финли настиг их, не подвергнув певицу риску.

Ротштейн и Багси... - Сигел, - добавляет Баргест для себя мысленно, стиснув челюсти. Жидовские отродья. Игорный барон, ведущий свою сольную игру, и подлиза макаронников, чье имя увековечилось в истории криминального мира Нью-Йорка помощью семье Дженовезе взойти на трон Манхеттена. Бедная девочка не просто попала в капкан, если пытается усидеть сразу на четырёх коленках этих омерзительных тварей, во имя кастрации безграничной власти которых и существовала ирландская "Белая рука", как антагонист, стремящийся оставить место в изъеденном червяками массовых эмиграций Большом Яблоке и другим народам, потому что уже сейчас, куда не посмотри - евреи и итальянцы. Бесит. Цветные и чако, (мексиканцы), и то ребята поприятнее - они хотя бы понимают других, всё сильнее вытесняемых на обочину жизни. И как после этого, спрашивается, не быть расистом? А Натали подписала себе смертный приговор. Может быть не сейчас и не через неделю, но год-полтора, когда чьё-либо терпение закончится, а молодая женщина устанет от постоянной необходимости просчитывать всё на несколько шагов вперёд и контролировать. "Цветок"... она залезла в постель к Бену? Пожалуй, ещё одно отягчающее обстоятельство. О кобелиной натуре этого жида ходили легенды, но своих девок он ни с кем не делил. Какое странное сочетание достаточного ума, чтобы играть в игры с мафией, но такой кроткой наивности, чтобы играть в игры с мужчинами. Хотя... Финли не мог не отметить себе, что ему понравилась защитная дерзость Натали. Этот гордо вздёрнутый подбородок ей очень шёл. Глаза заискрились так, что, казалось, не нужно было света софитов - одной луны достаточно, чтобы эти драгоценные сапфиры засверкали яркими огнями. 

Как только можно было лезть на неё с ножами и втроём? Угрозу передать можно было не менее доходчиво, но гораздо более изящно. И хотя бы по-мужски. Но где достоинство у тех, кто не видел войны? Вырасти на улице и попасть под опеку мафии не достаточно, чтобы кое что узнать о ценностях жизни и некоторых её обладателей. Нет. Эйден не говорил, как святой. Он говорил, как тот, кто сам делал ровно то, что имеет ввиду. Там, в поехавшей Европе, в разгар кровопролитного безумия не зайдёшь в бордель спустить напряжение за несколько долларовых бумажек. Пока союзные силы воевали с кайзером и его подпевалами руками мужчин, страдали больше всего женщины с обеих сторон, вынужденные терпеть насилие голодных солдат и офицеров. А теперь ему было мерзко даже думать об этом, но, увы, такие грехи не замолишь и до самой смерти каждое воскресение посещая церковь.

Баргест откладывает пиджак на перилла крыльца служебного выхода и подходит к компании так близко и так тихо, будто на его ногах не было ботинок на деревянной подошве, которые должны были выдавать его присутствие, стуча по асфальту, а сам он был низкий и дрыщавый. Вырастает за спиной курящего, практически сливаясь с его же силуэтом - они были одинаковы и в плечах, если не считать пальто последнего, и по уровню затылков. Хруст шейных позвонков коротким эхо разносится по переулку и утопает в ночи. Чужое тело падает под ноги певицы безжизненной куклой, норовя по инерции навалиться на неё. Второму повезло не меньше. Он успевает схватить из наплечной кобуры пистолет из-под полов пальто и пиджака, но выстрела не последовало - выкидной нож лидера, перехваченный Финли из пальцев трупа, прежде чем тот упал, входит по рукоять в подбородок, у самой шеи, и ей-богу, если бы лезвие было длиннее и шире, оно вышло бы через теменную кость, а сейчас лишь упёрлось в неё. Брызнувшая изо рта и входного отверстия кровь залила Эйдену руку и тот отпустил, отправляя ещё одного бедолагу в свободное падение под ноги Натали. Рыжий мальчишка, кажется, оторопевший на эти несколько секунд, рванул было бежать, но Баргест остановил его, дёрнув за шиворот пальто на себя. С ним у него планировался особый разговор.

Развернув мальчишку лицом к себе, ирландец впечатывает его спиной в стену, а его окровавленная правая ладонь длинными, сильными пальцами заключает горло над кадыком в стальные тиски. Глаза бедолаги в панике выкатились из орбит - он узнал того, кто смотрел на него в упор, наслаждаясь тем, как под ладонью чужое горло панически пытается продышаться, а руки пацана интуитивно вцепились в его предплечье, вместо того, чтобы попытаться бить по корпусу или достать свой пистолет, сделав выстрел, который бы всё решил, но таков инстинкт выживания - рациональное мышление тут не работает. Мальчишка пытался избавиться от руки у себя на шее. Бесполезно. И осознание этого стремительно ужасом вырисовывалось в чужом взгляде. А Эйден продолжал держать, скаля изуродованное лицо в мерзкой, победоносной ухмылке. На контрасте с жертвой он дышал ровно и глубоко, хотя иногда воздух, проходящий через его связки, вырывался каким-то болезненным, хриплым присвистом. 

А потом он начал считать... тихим, исковерканным лаем вместо голоса.
- 10, 9, 8, 7... - руки мальчишки обмякли по швам, - 6, 5... - Эйден размыкает пальцы и чужое тело сползает по стене на землю, с секунду будто бы не двигаясь, а затем резко вздрогнув, почти в конвульсиях стараясь вернуть организму утраченный кислород. Финли порывистым движением подтягивает брюки на коленях и садится перед ним на корточки. - Когда бы я дошёл до единицы - ты был бы уже мёртв. - Эйден презрительно усмехается, вдохнув резкий запах аммиака - бедняга наделал в штаны. - Но ты мне нужен, чтобы передать послание. - Баргест болезненно морщится то ли от того, как тяжело давалась ему необходимость долго говорить, то ли от случайно замеченной собственной оплошности - на правом колене на брюках остался кровавый след - он забыл, что испачкался о труп. - Скажи своему боссу, что Натали Фогельман - не его бизнес и никогда им не будет.

Отредактировано Aiden Finley (2025-08-20 22:15:07)

С тех пор, как кровавая пелена, затмившая рассудок, спала, он отчетливо ощущал на себе ее взгляд. Чувствовал, как осторожно она касается эфемерной сущностью своей души его шрамов, забираясь под изувеченную, грубую кожу, исследуя, вспоминая, осознавая того, чье присутствие до этого момента было лишь силуэтом среди тысяч других - безопасным, чужим, далеким, а теперь, при желании, она могла бы к нему прикоснуться - стоит только протянуть руку - дотронуться до плеча. Однако, будь то из предусмотрительности или все же из опасений, Натали разумно не делает этого, чему он куда более благодарен, чем такому пристальному вниманию к своим увечьям, поднимающему из глубины его подсознания невротический, агрессивный мандраж - для него эти уродства не были символом воинского героизма и победы над имперскими амбициями кайзера, для него они были печатью проигравшего. Финли и сам не знает, как отреагировал бы, еще чувствуя, как в груди параллельно кипит воинственный раж, контрастным холодком пробегаясь по нервным окончаниям позвоночника.

Потеряв интерес к своей жертве, спотыкаясь и чертыхаясь улепетывающей в темноту, он поднялся, выпрямляясь в полный рост. Медленно и аккуратно, понимая, что резкие движения могут спугнуть и без того натерпевшуюся не самых женских зрелищ творческую диву, и еще какое-то время, счет которого отмерялся лишь его собственным сердцебиением - удивительно ровным и спокойным, как и его свистящее дыхание, высоко поднимающее и без того широкую, заросшую мягкой седеющей шерстью грудь, стоял в молчании, статуей, невольно утопая в глазах, что смотрели на него буквально с уровня его подбородка, но ощущались на одной прямой с его взглядом. И в этом молчании было все. А главное - какой-то неизведанный ранее, теплый уют. Светлые глаза - зачастую холодные и пустые, (особенно если судить по его собственным, почти стеклянным, сейчас отражающим легкую степень любознательного недоумения, словно у бродячего пса, к которому неожиданно проявили нежность), - у Натали затягивали, будто в тихую, кристально чистую воду озер, нетронутых даже рябью от ветра. От них не хотелось отрываться и весь ее летящий, утонченный облик строился вокруг этого пронзительного, проницательного взгляда, хотя он читал газеты и видел такие громкие слова, как “роковая”, “дерзкая”, что напротив, будто бы утяжеляют женские черты и сейчас, во времена суфражисток и голливудских звезд, не придают никакой уникальности. А может он просто видел глубже, но об этом не знал? Как-то не задумываешься о философии, когда вся твоя работа связана с изощренными и действенными методами убийств, пусть и в них тоже была своя доля психологии - влияние.

Поставленный на паузу мир вновь закрутился, когда она заговорила. Нет, он уже слышал ее голос со сцены, и не раз, но существует огромная разница между тем, как звучат клишированные фразы благодарности для публики и тем, как сокровенна, почти интимна и волшебна она для тебя одного. А главное - что, пожалуй, отозвалось в душе Эйдена громче всего - насколько она действительно искренняя. С Баргестом мало кто мог вести себя честно. Одни боялись, другие тихо ненавидели, третьи испытывали отвращение и презрение, а женщины… нельзя обвинять шлюху в лицемерии - она получает деньги за то, чтобы ты провел хотя бы час в иллюзии нужности и заботы. Бывшая супруга? Их “да”,  пока он не оказался на кайзеровской войне, было искренним с обеих сторон, это верно, но потом… потом что-то сломалось. В нем. И через год попыток смириться она ушла, забрав сына. А теперь… он слышал самую настоящую, личную благодарность. Могло ли быть что-то большее?

Она. Его. Не. Боится. Иначе как он мог себе объяснить бархат тонких, музыкальных пальчиков, так уверенно коснувшийся его руки? Ей-богу, Финли готов был поклясться Творцом перед самим святым Патриком, что шелк платка, которым Натали пожертвовала для убийцы, был грубее и нерешительнее, ложась на уродливые шрамы с налипшей на них чужой кровью, ее прикосновения, и статика, пробежавшая между ними, словно только подтвердила это. Но увы, Эйдену не было дано ни красноречия, ни доверия, чтобы адекватно выразить в словах все свои растерянные чувства или хотя бы не уходить от темы.

- Ну вот, - лающе выдохнул Баргест, щурясь. Кисть его руки развернулась внутренней стороной вверх, укладывая женские пальчики в широкую ладонь. -  Зря испачкали такую вещь. - Он делает неопределенный, пространный жест и левой рукой, от незнания что с ней делать успокаивая ее в кармане брюк, хотя особо наблюдательный психолог мог бы заметить, что инстинктивно Эйден тянулся к лицу певицы, словно подсознательно стремился хотя бы попытаться стереть с ее изысканно гладкой, молодой кожи осквернившие красоту алые капли. - Вернитесь в клуб - я уберусь здесь и отвезу вас домой. - Нехотя его ладонь выскальзывает из-под пальцев Натали, но ее платок он забирает себе то ли на память, то ли автоматически профессионально - ДНК ещё не умели выделять и сравнивать, однако это все же была серьезная улика. - Хотелось бы верить, что теперь вы в безопасности, но вы ввязались в слишком опасную игру. - Тяжело сглатывая, Финли рычит будто бы больше себе под нос, чем молодой женщине.

Шаг в сторону. Мужчина обходит Натали по ее левому плечу, мысом ботинка переворачивая труп с ножом в черепе на спину. И без того изуродованное лицо Баргеста перекашивает отвращение. Итальяшка. Не одними Дженовезе, увы, полнился Нью-Йорк - у них соперников хватало и среди своей же макаронной братии, вот только перебить друг друга они все никак не могли, усложняя жизнь парням из Белой руки. Тараканы - по-другому не назовешь. Такую заразу сразу не вывести. Но несмотря на расистские наклонности, которыми и славились ирландцы не меньше, чем белые американцы относительно цветных, Эйден не побрезговал порыться у солдата в карманах, вытряхивая все, от документов до сигарет и заначек новотехнологичных, латексных “x-ray”. Точно так же он поступил и с парнем со свернутой шеей, бумаги обоих складывая в свой карман - паспорта и миграционные разрешения использовали как болванки для мастеров подделок. Мертвым уже не нужны были ни имена, ни фамилии, а живые получали шанс на исполнение американской мечты.

Она выбирает остаться. И почему-то ему кажется, что другого он и не ждал от столь решительной и смелой - местами, как оказалось, до безрассудства - молодой женщины. То ли от сковывающего страха при столкновении с первой в жизни чьей-то смертью на своих глазах, то ли от какого-то животного интереса к тому, что ее постоянный слушатель будет делать дальше, ее изящные ножки впились каблуками в асфальт, словно обутые в цементные башмаки - она стояла за ирландцем и рассекала загустевший от трупных запахов и напряжения воздух пристальным, заледеневшим взглядом, что пробегая по его спине, напротив, обжигал, забирался раскаленной лавой под ворот рубашки, под майку и стекал вдоль позвоночника до самой поясницы. Но Эйден знал, что не может позволить ей смотреть дальше. Знал, в чем разница между зрелищем просто избитых в кровь морд, какие певица наверняка видела не раз, наблюдая за конфликтами своих воздыхателей, и тем, что нужно было сделать мужчине дальше, чтобы стереть не только личности погибших из истории, забрав их документы и выжигая огнем зажигалки с кончиков пальцев отпечатки, по которым уже умели ориентироваться копы, но и облики - снять застывшие восковые маски с черепов, оставив полицейских без единого шанса опознать тела. Он по себе самому понимал, как расчетливая жестокость меняет людей. Пока ты ломаешь кости оппонентов на боксерском ринге или даже просто в уличной драке - у тебя еще есть шанс соскочить, как с опиума, на котором ты сидел, пока лечился, а потом, в один момент ты вдруг понимаешь как возбуждает чувство, когда чья-то жизнь уходит прямо из-под твоей руки… и все. Это становится зависимостью. Кокаиновым анестетиком не физических, но духовных собственных переломов и незаживающих ран. Убийство - то, что твой же Бог считает смертным грехом - превращается в обыденную рутину, в которой ты не задаешься вопросами морали и тем более тебе уже все равно - ни один солдат не попадает в Рай, за что бы не сражался. Тебе уже поздно. Ничего не изменить. А ее еще можно было спасти. Нужно.

- Натали, - ее имя ласкает его слух чем-то мягким и бархатным даже в собственном грубом исполнении выжженного, тихого голоса. Баргест поднимается в полный рост, через плечо оборачиваясь к певице, левым, зрячим глазом улавливая ее точеный профиль, с аккуратным, горделиво вздернутым носиком, в тенях. -  Вам не стоит видеть все это. - Рычит ирландец, отворачиваясь. Он не привык терять время, а потому возвращается к делу, с характерным хлюпаньем свернувшейся крови и нарезаемого мяса выдирая из черепа одного из трупов нож, складывая его и убирая в карман. Минус улика и не менее полезная - отмой и пользуйся сам, ибо война приучает к еще одной странной привычке - не брезговать полезными и функциональными вещами, собранными с мертвецов.

Но это еще не все. Не об этом предупреждал убийца. Следом, окинув переулок быстрым, острым взглядом исподлобья, Финли вгрызается в то, что ему понадобится дальше - рядом с мусорным баком, предназначенным для отходов с кухни клуба, лежала небольшая кучка еще не растасканных бедными и бездомными, побитых кирпичей, видимо оставшихся после мелких ремонтных работ на фасадах здания. Примерив один из них по ширине ладони и весу, Эйден вернулся к телам, первой жертвой выбрав первого же, кто навлек на себя ярость вестника смерти. Целиться долго не пришлось - вообще не пришлось - удар тяжелой руки, укрепленной первобытным оружием, с первого раза пришелся в самый центр лицевых костей, проламывая их внутрь и выворачивая левое глазное яблоко; правому порвало оболочку и оно растеклось, вмешиваясь в мелкие осколки костей и кровь.

Оттолкнувшись левой рукой от груди трупа, о которую уперся для гашения инерции, и разгибаясь в пояснице, мужчина бросает еще один взгляд в сторону Натали, теперь откровенно вопросительно вскидывая правой бровью, хотя в единственном его живом глазу отражалось будто бы даже какое-то подобие неподдельного беспокойства. Все это было слишком для хрупкой, творческой дивы, тем более в рамках одной ночи.

Закончить работу. Не простаивать на месте. В его картине мира любое промедление могло стоить жизни или свободы даже при абсолютном отсутствие свидетелей. Но чем дольше  она оставалась рядом с ним, тем яснее становилось иррациональное желание затянуть каждую секунду, каждое мгновение, проведенное с женщиной - заставить сам мир остановиться, время застыть и не важно, что декорации совсем для этого не подходили. Напротив, она вписывалась в них возможно даже лучше, чем он сам - несущий смерть. Она и была ее воплощением - особенно сейчас, когда бледное от шока, утонченное лицо без единой мимической морщинки - хотя он мог представить, как они украсят ее черты, только изящно подчеркнув характер и этот пронзительный взгляд - разрезали густые, черные кровоподтеки, сочащиеся из глаз. Антипод святой Богоматери, плачущей в своем белом мраморе, она, закованная в смертное тело, провожала в Ад двоих грешников руками еще одного. А ему казалось, что за всю свою жизнь, он прежде не видел таких, как она, никогда. Красивых - да. Но выразительных, одним своим присутствием привносящих какой-то смысл, мысль… ? Нет.

Он обрывает собственное замешательство, еще двумя ударами превратив лицо мертвеца в неопознаваемое месиво крови и костей. Такая же участь постигла другого. И кажется, что в эти моменты время что-то подстегуло, как плетью хозяина. Оно стремительно понеслось вперед, приближая возможность Финли вырвать певицу из сковавших ее обстоятельств, чего он искренне жаждал все сильнее с тем, как с каждым мгновением становилось все тяжелее смотреть в ее остекленевшие от блеска слез глаза с потухший синевой, в которой только серым, печальным ликом отражалась луна, полноправно и единолично возглавившая к этому часу черный, тяжелый бархат беззвездного Нью-Йоркского неба.

Отбрасывая кирпич в сторону, Эйден одним только немым оскалом на левую сторону лица чертыхается, обнаруживая, что для предупреждения неосторожности с отпечатками, брал его в платок, оставленный ему певицей. Казалось бы - ничего, его все равно придется сжигать, но таким образом в подсознании зверя женщина будто бы стала из свидетельницы расправы и жертвы покушения на убийство, полноценным соучастником его преступления. Однако, разве что-то уже поменяешь? Все, что ему теперь оставалось - просто придерживаться плана.

Вдох. Выдох. Ему не удается сдержать отвратительно потусторонний рык выжженных связок. Быстро расправляет рукава окровавленной рубашки, сдергивает ее, слегка поведя плечами от полоснувшего по спине стальным лезвием ветра, комкует, параллельно подмечая, что белая майка под ней все же тоже была испорчена. Тянет время, будто надеясь, что Натали сможет выйти из оцепенения и убежать, не связывая себя с весьма сомнительным спасителем, пусть он и казался сейчас единственным, кто на самом деле может помочь. В несколько широких шагов пересекая проулок до служебного выхода из клуба, забирает с перил пиджак - двубортный американский крой хорошо скрывает отпечатки убийств. Роется в карманах, перекладывая смятую рубашку из одной руки в другую. В длинных пальцах загримели ключи от машины. Поднимает взгляд, до этого бесцельно упертый в асфальт под ногами. Нет. Она все еще здесь, но его удивление выдает только живущая собственной жизнью правая бровь, словно решившая действовать самостоятельно в отсутствие зрения правого глаза.

Немного подумав, он выуживает из внутреннего кармана пиджака тонкую офицерскую флягу из хорошей стали и протягивает Натали. От содержимого знатно несло чем-то сильно заспиртованным, но не виски и не чистым джином, что чаще всего пили англо-саксы, а будто бы лекарственным средством, тем не менее, далеким от нашатыря, да и зачем человеку, который так спокойно уродовал тела, приводить себя в чувства? И все же запах был относительно знаком тем, кто начинал свой путь из самых низов - этот резкий “аромат” характерен кокаиновым анестетикам, что сейчас активно исключались из продаж, как вызывающие зависимость, однако благодаря их приятной ценовой категории, все еще доставались в некоторых местах и из-под полы.

- Глотните, - он попытался улыбнуться, но это вышло крайне грубо и неприветливо, особенно учитывая совсем не “голливудские”, неровные зубы и широкую щель между двух передних сверху, -  это поможет успокоиться. - Его единственный зрячий глаз внимательно сощурился, осторожно выжидающе, как тихий хищник, наблюдая за решением молодой женщины, что без труда нашел бы заранее в ее взгляде, не нуждаясь в словах. Вот только смотреть на ее слезы вблизи было как-то по-настоящему непросто. Он сильнее сжимает в левом кулаке рубашку и ключи, когда едва не дернулся, чтобы бессознательным порывом стереть с обескровленных скул черные вены пережитого стресса.

- Я отвезу вас домой. - Повторил ирландец.

Что бы там не твердили современные ученые, вдруг обнаружившие, якобы, страшные свойства кокаина, солдат как никто другой знает, что война не придумала средства лучше в то время, когда опиум уже не помогал. Эта чудесная штука не только унимала адские физические боли пожизненно искалеченных, изуродованных мужчин и женщин, но и успокаивала, не давая психическим последствиям пережитых потрясений, словно демонам, вырываться наружу. Ему нравилось это чувство - быть спокойным. То, что другие со стороны звали хладнокровием, бездушием и черствостью, он понимал, как тихий комфорт с самим собой. Огонь больше не выжигает его изнутри - ни тот, ни другой. А если что-то и прорывается из-под фармацевтического заслона - его можно укрепить новой дозой. Эйден верил кокаину, но здесь все же - в том, выпьет ли “отраву” певица - было иное - верит ли она ему? Самому Финли…

И она поверила, вновь одарив зверя пусть и невольным, но таким уютным и бережным касанием пальчиков, когда забирала флягу, и в этот раз пробежавшим искрой статики между ними так же быстро, как мысль, скользнувшая в голове Баргеста в тот же миг - поймать ее ладонь в свою и задержать подольше. Однако мужчина сдерживает себя, вполне резонно, как ему казалось, рассудив, что такая резкость еще больше напугает и без того выбитую из колеи молодую женщину, а сам Финли может в одно мгновение потерять ее шаткое доверие. Но странная, звериная улыбка все равно не сдержанно разрезает его морду, когда, вернув убийце флягу, певица почти судорожно стирает с лица потекший макияж, только еще сильнее растирая его по щекам. И будто непроизвольно отзеркаливая это, он пробует смахнуть с собственного брызги чужой крови. Бесполезно. Но тем не менее, Баргест позволяет себе слегка приобнять Натали за хрупкие, покатые плечики, когда ведет к своей машине, что ждала их на обочине дороги перед клубом. И эта мелочь, казалось, на данный момент стала для него всем - просто быть рядом, просто знать, что ей больше ничего не угрожает и чувствовать тепло ее тела под грубыми пальцами, тонкий аромат парфюма и шампуня с ее роскошного, густого, мягкого шелка темных волос, в который предательски тянуло зарыться носом, добраться до утонченной, лебединой шеи и вдохнуть настоящий запах женского тела - без примесей и “подсластителей”. О, эта дьявольски дискомфортная, однако не поддающаяся власти рассудка природа хищника, когда агрессия и боевой азарт находятся в одной параллели с сексуальным возбуждением. Он понимал, что не безопасен ей, но все равно старался вести себя так, будто ничего не может больше произойти.

- Вы можете предположить, чьи люди это были? - Нарушает тишину Баргест, осторожно, бережно, словно бы опасаясь повредить, помогая женщине забраться на пассажирское сидение рядом с водителем в кабину ожидаемо зеленого - почему-то большинство ирландцев действительно предпочитали автомобили именно этого цвета - “Эпперсона Джека” 1916-ого года выпуска с полноценным кузовом на шестерых человек, откидной крышей и подъемными стеклами, что Эйден забаррикадировал сразу, чтобы не пускать в теплый салон осень и не давать повода никому с улицы разглядывать лица в кабине, сейчас скрытые за бликами от фонарей и ярких городских рекламных билбордов.

Двигатель затрещал, разнося под ногами легкие вибрации. Финли вывел машину на дорогу и еще пару минут ехал просто вперед по прямой, сосредоточенно уставившись в черноту асфальтового полотна и о чем-то думая. Его левый глаз изредка метался к профилю Натали, но словно обжигаясь, возвращался. Что это за помешательство? Пока он только слушал ее голос, в груди ничего не замирало, а сейчас он будто бы чувствовал себя большим псом, прикипевшим к маленькому котенку, вот только чувства эти были отнюдь не невинны, там, в переулке, едва не пересекая границу и коррелируя с еще не осевшим гневом, скапливаясь кипящей кровью в паху. Но если там он все же смог совладать с собой - что будет дальше? У нее дома, когда ему придется попроситься хотя бы смыть с себя кровь?

- Куда едем, мисс? - Вдруг рыкнул он почти дежурным тоном какого-нибудь таксиста с Брайтон-Бич. Наигранно холодный, отрешенный, пытающийся делать вид, что ему все равно, хотя его взгляд все еще метался к ней, будто проверяя эмоциональное и физическое состояние. Натали сломала его. Пробила этот странный, мало понятный даже ему самому барьер, что построил мужчина с тех пор, как лишился семьи. А с другой стороны… где теперь провести остаток ночи, распрощавшись с певицей, если не снимать напряжение со шлюхой? Снова. Ничего не меняется. Ни-че-го.

Его пальцы сжимают руль, но до сих пор кажется, будто обнимают её плечи - в его ладонях осталось тепло её тела, словно бы и между его кожей и её не было никаких лишних преград в виде одежды. И хочется сжать сильнее. Но не причиняя боли, а лишь выказывая свою привязанность и какую-то неадекватно порывистую, спящую столько лет и вот вдруг проснувшуюся из-за экстремальной ситуации, жажду оберегать. Однако, он молчит. "Не стоит" - это всё, что сказал ей ирландец, услышав рвение молодой женщины разобраться с нападавшими. Он понимает, что не имеет ни малейшего права указывать ей, что делать, но предупреждает, надеясь на благоразумие и здравомыслие певицы, ведь если за ней уже пришли - не значит ли это, что пора остановиться и заканчивать с играми вне закона? Уж он знает, к чему это может привести. Всегда приводит. Но у неё ещё есть шанс соскочить.

Брайтон... Его удивление даже в молчании не могло остаться незамеченным. Наблюдая со столика в зрительном зале рост карьеры выдающегося таланта и то, как она расцветала как женщина, мужчина был абсолютно уверен в том, что она назовёт какой-нибудь Верхний Ист-Сайд - не меньше. Самый дорогой и богатый район города, не считая роскошной Центра-парк вест, где живут все самые сливки общества Нью-Йорка, каждое утро и вечер наблюдая из высоких окон парковые аллеи и пруды. А она жила всего в двух часах пешего хода от него. Да, это была хорошая зона отдыха - пляж пользовался популярностью как у эмигрантов, так и у местных, однако сам боро не отличался высоким финансовым доходом населения и изыском интерьеров квартир. Так что это тогда? Привычка к бедности или желание заземляться о простой народ, чтобы не поддаться звёздной болезни? Но Эйден всё равно молчит. Его дело сейчас - дорога. И дотянуть до собственного дома, чтобы влить в себя остатки лекарства из фляги и уснуть так крепко, как только может позволить кокаин, чтобы не видеть кошмаров. Наивный. Они преследовали его каждую ночь независимо от дозы препарата или выпитого алкоголя. Война - это то, что остаётся с тобой навсегда не только в шрамах, но и в искалеченной душе. Она идёт за тобой по пятам и ждёт, когда ты сломаешься, безжалостно добивая выживших счастливчиков мирной жизнью, к которой никто из них не готов...

Брайтон встретил спутников уютной ночной тишиной спального района. Фонари горели через один, а то и два. Света уже было не увидеть практически ни в одном из окон классических для Нью-Йорка, длинных домов из красно-коричневого кирпича, разделённых однополосной дорогой, заканчивающейся тупиком с выходом на пляж. Луна стояла уже высоко и водяная полоса Лоуэр-бэй практически полностью сливалась с небом в одно чёрное полотно - серебристая дорожка от верной спутницы Земли ложилась на залив чуть западнее, ближе к Бруклинскому форту Гамильтон. Боро спал, накрытый одеялом из осенних листьев и лёгкой прохлады. Забавно... заглушив двигатель у нужного подъезда, Финли вдруг вгрызлась в голову мысль сходить к Литтл-стоунскому пирсу. Он даже усмехнулся себе под нос, отметив, что забыл, в каком состоянии находятся его одежда и лицо. Как ни крути, копы всё же патрулировали береговые линии и ночью, так что попасться в таком виде им на глаза было бы просто невероятно иронично и глупо. Это всё равно что гангстеры, которых сажали за неуплаченные дорожные штрафы, а не за многочисленные преступления и махинации.

Он всё ещё молчит, только изредка рыча в себя, когда от избытка эмоционального напряжения начинают прорываться болевые ощущения на местах ожогов. Ему сказали, что это ему только кажется, (что в действительности так и есть), мол его психика думает, что он продолжает гореть, ему даже пытались мягко продавить идею полежать в психиатрической клинике, якобы, организованной для адаптации солдат после войны и тяжёлых ранений, однако перспектива получить по мозгам электрошоком мужчину не прельщала и он был уверен, что дело в военном госпитале, в котором его просто не долечили. Подрагивающие пальцы правой руки он прячет в карман и подаёт даме левую, помогая выйти из машины.

- Натали, вы разрешите мне умыться у вас? - Баргест - не застенчивый мальчик, чтобы не задавать вопрос напрямую. - Я не займу много вашего времени. Нужен будет только нашатырь, холодная вода и хозяйственное мыло. Управлюсь минут за 10. - Управлюсь и уйду. - Добавил он про себя, стиснув челюсти за плотно сжатыми губами, и не спуская пристального взгляда "живого" глаза с бездонной глубины чужих, будто бы разыскивая там ответ на свой вопрос и в целом пытаясь понять, что молодая джазовая дива будет делать дальше. С ним... или без него. Как сложно быть мужчиной. Как сложно быть им, когда животная агрессия стоит так близко с возбуждением, а рядом с тобой, такой роскошный, распустившийся цветок, теперь так опасно зависящий от тебя - в этот вечер, в эту ночь, в покое спящего Нью-Йорка, оба крещённые кровью одних и тех же людей.

Финли болезненно сглотнул и отвернулся, закуривая от старых, почти закончившихся спичек и сразу выдавая своё бедное ирландское происхождение обхватом сигареты большим и указательным пальцами. Даме табака он не предлагал, подумав об этом, однако отказавшись от мысли, будто бы подсознательно намеренно стараясь выглядеть для утончённой мисс Фогельман сейчас отталкивающе и недружелюбно.

Отредактировано Aiden Finley (2025-09-04 18:41:58)

Он не ждет ничего. Ни одобрения, ни негативной реакции. Что нужно от случайного попутчика самодостаточной молодой женщине? Расправился с обидчиками, подвез до дома и с него хватит. Уже того, что она не испугалась и не рванула до ближайшего полицейского участка ломая каблуки, достаточно для своеобразной благодарности. Но сигарета все равно уходит так быстро, будто он знал, что она не станет оставлять его на улице как потрепанного, грязного дворового пса, а вот уже ее пальчики цепляются за рукав его пиджака и окурок с щелчка летит под ноги мужчины, хладнокровно раздавленный подошвой ботинка.

Имя. Для человека ирландской крови оно издревле и до сих пор значило очень много. И нет, тут дело далеко даже не в анонимности преступника. Имя - это магическая печать, значение которой втрое было усилено легендами о фейри. Имя - это то, что открывает доступ к твоей душе. Но имел ли он теперь право отмалчиваться, когда ее взгляд встречает его глаз с такой теплотой и комфортом? Да, она не спрашивает. Её тон вполне утвердителен и требует с собой считаться, однако именно сейчас, именно здесь, у дверей её личного безопасного места, она нежна с человеком, которого не знает.

- Эйден. - Вырвалось из горла сиплым лаем старого охотничьего бассет-хаунда.

Имя. Это всё, что требуется от него, чтобы получить приглашение войти. Легко? Нет. Возможно, он даже был бы рад, если бы она ему отказала. Потому что теперь липкая, вязкая тишина между ними становится ещё плотнее, втягиваясь в себя же, как вакуум. Баргест держится справа от певицы, чтобы хотя бы не напрягать своим видом, показывая лишь здоровую сторону лица. Она уже изучила его вдоль и поперёк, он почти привык к её осторожному любопытству, но что-то в мозгу отчаянно сопротивлялось, разжигая знакомые "фантомные" боли. Лучше бы она не смотрела на него так. Но когда она видит только то, что он хочет показывать - так становится несколько легче. Особенно в полутьме её убежища. Небольшой, уютной квартирке преподавателя, может быть, но никак не успешной в свои юные годы джазовой дивы. Должно быть, здесь она была более настоящей, чем на сцене? Прятала, оберегая, своё истинное "я", которому не требовались дорогостоящие платья, камни и россыпи цветов от поклонников. И как только они пересекли порог, он почувствовал, как она меняется. Это было заметно даже визуально - плечи опустились, осанка слегка поникла - она позволила себе отпустить выправку гордости и храбрости даже всё ещё находясь рядом с ним, но уже хотя бы дома.

- Спасибо.

Не смотрит на неё больше, не снимая ботинок следуя по указанному маршруту и сразу же включая воду, чтобы заглушить болезненный, рычащий выдох, что сдерживал всё это время с тех самых пор, как свершил первое из убийств в эту ночь. Он выпускает дрожь, наваливаясь обеими ладонями на раковину и стискивая челюсти так плотно, как только мог. Как можно описать боль, что разрывает изнутри, а не снаружи? Боль, с которой ты живёшь уже три года; боль, которая не даёт тебе ни днём, ни ночью забыть тот кровавый хаос, напрямую ассоциирующийся не столько со специфическим запахом воспламеняемого, ядовитого газа, придуманного кайзеровскими учёными, сколько с запахом горелого мяса - настолько человеческим, что теперь и нежнейшая жареная телятина не лезет в глотку, если она ещё не остыла, а ещё лучше - не залита холодным соусом на основе виски, перебивая аромат самого блюда; боль, которую ты вынужден заливать единственным лекарственным средством, что способно помочь, но оно же и мутит рассудок. Одно хорошо - на данный момент во фляге уже почти ничего не осталось и он мог быть хотя бы уверен в том, что точно контролирует себя, залив в глотку эти капли остатков, прежде чем взять себя в руки и адекватно умыться по пояс, избавившись от засохших подтёков чужой крови. Но свежие полотенца мужчина трогать не стал. Порвав испорченную майку, он обтёрся ей, в последствии распихав ошмётки по внешним карманам пиджака - единственной верхней одежды, что у него теперь осталась на дорогу до ближайшего моста, где в железных мусорных баках, в которых разводили ночные костры бездомные, можно было всё сжечь, а потом и до дома - так он думал, прежде чем нашёл в себе силы выдохнуть и выйти из ванной комнаты, временно перекинув единственную, не пострадавшую в передряге часть костюма только через правое плечо.

Её тёмный силуэт, обтекаемый лишь слабым серебром лунного света из окна и тусклым жёлтым отбликом ламп с коридора, застыл в его воображении призрачной фигурой, воплощающей хрупкость и одновременно с тем какую-то тяжёлую опасность - надвигающийся рок, возвращая его к ассоциации с того переулка - ангелу смерти. Неподвижная, невесомая, только лишь пробивающийся в открытое окно ветер слегка покачивал тяжёлые тёмные пряди шёлка волос - сейчас она казалась ему такой умиротворённой, спокойной, далёкой от всего, что было пережито за такие короткие часы и может быть даже от встречи с ним. О чём она думала, вглядываясь в пустоту спящего Брайтона? О чём вообще думают женщины в таком состоянии - загадка, непосильная и простому мужчине, не то чтобы солдату. Но  молчание, эту тишину, что оседала в квартире плотным туманом, сохранять было уже невозможно. Особенно когда, сам того не осознавая, слишком тихо подходя ближе, но останавливаясь на пороге кухни, он чувствует, как вскипает кровь, как утяжеляется собственное дыхание, стоит только очертить точёную женскую фигуру взглядом ещё раз... и ещё, пока это не становится необходимостью, заставляющей подсознательно хищно облизнуть угол нижней губы, а пальцы рук сомкнуться в паху в замок, бессмысленно защищаясь от собственных инстинктов.

- Твой голос исцеляет - ты знаешь об этом? - Тихо рычит Финли, привалившись правым плечом к дверному косяку. - Я часто вижу и других солдат на твоих выступлениях. Некоторых из них легко узнать по одинаковым круглым очкам с фальшивыми линзами - на них держатся лица-маски, скрывающие отсутствующие носы или изуродованные челюсти. Великий подарок ветеранам от Анны Лэдд. Но самый прекрасный подарок - это твой голос. Твои песни. Они пробираются глубже, они больше, чем просто грим, маска или... кокаин.

Отредактировано Aiden Finley (2025-09-06 23:47:25)

Морриган. Величественная богиня призраков, леди войны, первая и сильнейшая ведьма, олицетворение смерти и возмездия. Для каждого ирландца по сей день ее образ - это больше, чем просто древние языческие легенды народа богини Дану. Это прообраз всех страданий и пролитой крови, всех битв и испытаний, через которые они прошли и вынуждены сражаться до сих пор. И вот она, перед ним, будто бы принявшая свое истинное воплощение - горький шоколад тяжелого шелка волос в полутьме маленькой кухни залился угольно-черной смолью, мягкий голубой цвет глаз заблестел холодом оружейной стали, словно отражая взгляд самого Финли, а и без того светлая, нежная кожа будто бы истончилась, обретя почти белый, полупрозрачный, мертвецкий оттенок. Еще немного и, казалось, можно было бы услышать карканье ее любимых воронов, залетающих в открытое окно, а дым от сигареты вдруг запах совсем не табаком, заставив мужчину подавить вовремя пойманную гримасу отвращения на своем лице. Хрупкая и беззащитная, теперь она являла перед ним свое настоящее “я” - свой могучий, волевой внутренний мир, далекий от стереотипов так же сильно, как и от Бога, к которому церковь так рьяно приштамповывала “слабый” пол, подавляя голоса несогласных, ведь каждая женщина, начавшаяся с Евы, духом рождена все равно в Лилит и Библия этого не скрывает, однако для власти любая сила - это потенциальная угроза, как ни крути.

- Страдания… - это слово вызывает защитную саркастическую усмешку, собачьим лаем вырвавшуюся из груди. Он морщится от пробившей глотку боли и делает шаг ближе, резко отталкиваясь плечом от дверного косяка. - Мы сами куем свои несчастья. - Рычит мужчина, сближаясь еще. Его шаги - осторожные, мягкие, тихие как лапы большого хищника. Но по привычке широкие. Еще один и Эйден подойдет к молодой женщине вплотную. Но он не торопится, опасаясь спугнуть, ведь она знает, кто он такой - не питает иллюзий, а здесь - в этом небольшом помещении, медленно окутываемым ароматным дымом её сигареты, словно аллегорией его затуманенного женской красотой и одновременным величием, разума - она с ним в абсолютном уединении, без возможности оказать сопротивление. Однако, его влекла не слабость. Напротив, он видел внутренний стержень, который не сломать ни чем и никому. Он видел женщину не внешне, но внутренне равную ему. И это сходство работало настолько мощным магнитом, что зверь внутри него буквально исходил голодной слюной, а в груди кипел такой тяжёлый жар, словно за рёбрами кто-то готовил кипящий котёл масла.

- Выпью, - его лицо рассекает животный оскал, который должен был быть улыбкой, - если ты выпьешь со мной. - Ладони раскрываются, расслабленно опускаясь в карманы брюк. Чем дольше - считаясь даже не секундами, а миниатюрными мгновениями - он стоял с ней здесь, сейчас, тем больше отпускал себя, пусть и сам того не понимая, однако необходимость сдерживаться будто бы и не имела значения с женщиной, далёкой от нежного цветка, который повредишь, едва тронув. Зверь внутри него, предупреждающий о собственной опасности, находил умиротворение, больше не встречая страха. - Потому что я уже пьян - с тех пор, как услышал твой голос, обращённым ко мне лично. - Его слова, с каждым слогом звучавшие вовсе не поэтично и с интонационной лирикой, а тише, наиболее сипло, рвано и болезненно, обрывает резкая необходимость замолчать и отчаянно глубокий, свистящий глоток воздуха. Эйден делает инстинктивный шаг назад и отворачивается к левому плечу, сжимая пальцы в кулаках, а затем вынужденно перехватывая правой рукой горло. Баргеста не просто так звали человеком, которому не нужно слов, чтобы что-то сказать - после войны почти 90% времени он проводил и проводит в молчании, размениваясь только на редкие, короткие фразы, а сейчас что-то внутри него, вопреки боли, вырывало слова, реплики, рассуждения одно за другим, будто он не мог остановиться. И всё к ней - только к ней. Однако, увы, сейчас мужчина вынужден был сдаться перед своим уродством.

- Сигарета... дай мне сигарету. - Жестом левой руки просит он, щурясь и всё ещё избегая взгляда Натали. Пусть его собственные лежали в кармане пиджака, свисающего через плечо, сейчас куда важнее было закурить быстрее - дым обладал на удивление успокаивающим раздирающую боль эффектом, если те минимальные дозы кокаина, что разводились в аптечных препаратах, ныне признанных отравляющими, были уже слишком малы, а увы, так оно и было, ибо зависимость и начинается именно с того, что необходимого эффекта будто бы и уже не хватает - нужно больше концентрата.