Деньги не любят шума. Они любят тишину, порядок и предсказуемость. Империя Николая Ротштейна была построена именно на этих трех китах. Каждый цент на своем месте, каждый человек знает свою роль. Любое отклонение, любой сбой в механизме для него — не просто убыток. Это угроза всей системе.

Донос пришел в самой уродливой и жалкой форме, какую только можно вообразить. В кабинет Ротштейна, мимо двух его охранников, просочился тощий крысеныш по имени Пити. Он работал мелким крупье в одном из заведений в еврейском районе, и от него всегда пахло дешевым табаком и страхом. Он стоял перед Николаем, сжимая в потных ладонях свою кепку, и его глаза бегали по дорогим панелям из красного дерева, словно ища путь к отступлению.

— Мистер Ротштейн, сэр… У меня информация. Важная.

Николай молча указал ему на стул. Пити сел на самый краешек, готовый сорваться в любую секунду. Ротштейн не торопил его. Страх — отличная приправа к правде. Он заставляет говорить чисто, без лишней бравады.

И Пити заговорил. Сбивчиво, захлебываясь словами, он рассказал о Райсе Фоксе. О Рыжем. Управляющем Ротштейна, человеке, которому тот доверил одно из самых прибыльных заведений. Человеке, который, как оказалось, завел в отлаженном механизме собственных червей. Схема была простой и наглой. Рыжий приводил за карточные столы подставных игроков, «уток». Эти ребята никогда не проигрывали по-крупному, но стабильно, вечер за вечером, вытягивали из банка приличные суммы. Их удача была слишком постоянной, чтобы быть настоящей. Выигрыш делился между всеми, но львиная доля, разумеется, оседала в кармане Фокса.

Николай слушал Пити, и в нем не было гнева. Гнев — эмоция для уличных бойцов, для тех, кто действует импульсивно. Он же чувствовал холодное разочарование. Рыжий не просто воровал деньги. Он высмеивал своего босса. Он превращал его бизнес, его систему, в дешевый балаган. Он нарушил главное правило: никогда не кусай руку, которая тебя кормит досыта.

Когда крысеныш закончил, Николай молча достал из ящика стола толстую пачку долларов и бросил ему.

— Этого разговора не было. Ты ничего не видел и ничего не знаешь. Исчезни. Уезжай из города.

Тот уполз, пятясь к двери. Ротштейн вызвал своих людей. Манфреда и Лео. Манфред — кулаки и ствол. Лео — голова.

— Райс возомнил себя умнее нас, — сказал Николай, когда они уселись напротив. Он говорил спокойно, почти буднично, будто обсуждал закупку новой партии виски. — Он нашел способ доить корову дважды.

Ник вкратце обрисовал им схему. Лицо Манфреда окаменело. Он был простым человеком и предательство понимал на самом примитивном, самом правильном уровне. Лео слушал, слегка прищурившись, просчитывая варианты.

— Мы можем просто забрать его долю. Заставить вернуть все, до последнего цента, — предложил он.

Николай покачал головой.

— Нет. Дело не в деньгах. Дело в уважении. Если сегодня Рыжий решит, что может безнаказанно меня обворовывать, завтра так решит каждый второй. Он — раковая опухоль, джентльмены. А такие вещи нужно вырезать. Быстро и без сантиментов и показательно, чтобы все видели, что случается с теми, кто не предан.

Решение было принято. Они не стали дожидаться ночи. Наглость должна быть наказана наглостью. Днем, когда город гудит и никому нет дела до крика из-за соседней стены.

Квартира Рыжего находилась в затрапезном доме на Деланси-стрит. В воздухе стоял густой запах вареной капусты и сырости. Николай, Манфред и Лео поднялись по скрипучей лестнице на третий этаж. Их было трое, больше и не требовалось.

Ротштейн остановился у обшарпанной двери с номером «12». Никаких стуков. Никаких разговоров. Это не был визит вежливости.

Он кивнул Манфреду. Тот шагнул вперед, мощный, как бык, и ударил плечом в дверь рядом с замком. Раздался оглушительный треск сухого дерева. Замок вылетел с мясом, и дверь распахнулась внутрь.

Они вошли в квартиру. Рыжий был там. Он сидел за столом в одной рубашке, перед ним стояла бутылка виски и стакан. Увидев незваных гостей, он застыл. Его рыжее, веснушчатое лицо мгновенно побледнело, став похожим на пергамент. В глазах плескался животный ужас. Он все понял в ту же секунду.

— Николай… — прохрипел он, медленно поднимаясь. — Мы можем договориться…

— Время договариваться закончилось, Райс, — спокойно ответил Ротштейн, пока Лео за его спиной закрывал то, что осталось от двери. — Ты перепутал мой карман со своим. Это плохая привычка.

Манфред шагнул к нему, доставая из-за пояса револьвер. Рыжий попятился, уперся спиной в стену. Его взгляд метался по комнате, ища спасения там, где его не было. Воздух наполнился запахом его страха — резким и тошнотворным.

Именно в этот момент, когда ужас Фокса, казалось, заполнил собой всю комнату, Николай услышал тихий шорох в спальне. Звук был едва уловимым, словно кто-то затаил дыхание. Его люди этого не заметили, их внимание было приковано к трясущейся фигуре у стены. Но Ротштейн услышал. И понял, что их тихий деловой визит только что обрел нежелательного зрителя.

Взгляд Николая на мгновение задержался на фигуре Фокса, которого Манфред уже прижал к стене. Предатель что-то лепетал, но слова тонули в его собственном ужасе. Это было неважно. Процесс был запущен, и финал уже предрешен. Шум в спальне, однако, был переменной, которую Ротштейн не предусмотрел. А он ненавидел непредвиденные переменные.

Он сделал жест Лео, чтобы тот прикрывал Манфреда, а сам, не меняя выражения лица, шагнул к двери спальни и толкнул ее.

Картина, открывшаяся ему, была одновременно и банальной, и отвратительной. На смятых простынях, сжимаясь в комок, сидела молодая женщина, на вид девочка. Разорванное платье, спутанные волосы и, что самое главное, кровь на разбитой губе. Она была напугана, но не их появлением. Ее страх был старше, он поселился в этой комнате еще до того, как треснула входная дверь. Николай мгновенно сложил два и два. Райс Фокс был не только вором, но и мелким, грязным насильником. Это вызвало в Ротштейне волну холодного презрения. Воровать у него — это был вызов. А то, что Фокс устроил здесь — это грязь, потеря контроля, свойственная животным, а не людям.

Взгляд женщины метнулся к нему. В нем читалась мольба, смешанная с полным отчаянием. Она увидела в нем не спасителя, а лишь следующую волну надвигающегося кошмара.

Она просила пощады у самой смерти. И когда Николай шагнул в комнату, она сделала то, что на секунду выбило его из колеи своей детской непосредственностью — бедняжка крепко зажмурилась. Сжалась, подтянув колени к груди, и замерла, ожидая казни. Казалось, что юная мисс не видела в Ротштейне человека. Она видела лишь продолжение того ужаса, что сотворил с ней Рыжий. И в этом было что-то, что изменило первоначальный, самый простой расклад.

Убить ее здесь, бросить рядом с телом Фокса, да все это было бы самым логичным решением. Свидетелей быть не должно. Но это было бы шумно. И грязно. А Николай Ротштейн не любил ни того, ни другого. К тому же незнакомка была жертвой обстоятельств. Ее показания, если они когда-либо будут даны, начнутся не с его имени, а с имени Райса Фокса. И все же, она была нитью, которую нельзя было оставлять висеть. Требовалось решить эту нехитрую головоломку. В любом противостоянии мирные жертвы - неизбежное зло.

Николай молча смотрел на нее еще секунду. Она не открывала глаз. Ее тело мелко дрожало. Она была сломлена. А сломанные вещи можно было забрать себе. Или выбросить позже, когда это будет удобно.

В соседней комнате раздался громкий хлопок, вскрик и потом тишина, прерываемая ругательствами одного из ребят:

- Сука! можно было подождать пока я отойду? Это были новые туфли, Манфи, ты должен мне полтинник, ты понял?

Николай развернулся и вышел из спальни, прикрыв за собой дверь. В гостиной Манфред уже закончил свою работу. Тело Фокса безвольно сползло по стене. Лео, вытащив из нагрудного кармана платок, пытался оттереть пятна крови с мягкой кожи новых туфель.

— Лео, — тихо сказал Ротштейн, даже не взглянув на труп. Его голос был ровным и не терпел возражений. — В спальне женщина. Найди пальто или что-то, во что ее можно завернуть. Она едет с нами. Без шума.

Лео, чье лицо всегда оставалось непроницаемым, лишь коротко кивнул. Он понял все без лишних слов. Угроза, которую нужно контролировать. Улика, которую нужно спрятать. Или актив, который, возможно, еще пригодится.

Николай поправил манжеты своего идеально сшитого костюма. Он уже не думал о Рыжем. Он думал о новой проблеме, которая теперь сидела в соседней комнате, зажмурив глаза в ожидании выстрела. Он пока не знал имя этой проблемы, но был уверен, что очень скоро она сама все расскажет.

В полумраке салона он видел лишь силуэт девушки, закутанной в плед. Она была маленькой и неподвижной. Проблема, сидящая рядом с ним, пока что вела себя тихо - это хорошо. Ротштейн откинулся на мягкую кожу сиденья, его мысли были уже далеко от грязной квартиры на Деланси-стрит. Он просчитывал варианты: куда ее отвезти, кто будет за ней присматривать, как оценить степень риска, который она представляет и самое главное - что с ней делать? Здравый смысл, конечно же, подсказывал, что от девицы надобно избавиться и сейчас же.

Ее тихий голос, нарушивший молчание, был предсказуем. Точнее то, что она сказала было прозаически-предсказуемым. Как часто ему доводилось слышать такие признания? Обычная клятва, которую произносят все напуганные люди. Она не имела никакой ценности. Он даже не удостоил ее ответом. Но то, что произошло дальше, заставило его переключить на нее все свое внимание.

Девушка повернулась. Даже в тусклом свете уличных фонарей, проникавшем в салон, он увидел, как изменилось ее лицо. Ужас сменился тщательно разыгранной мольбой. Она начала говорить, и слова ее были подобраны с удивительной для ее положения аккуратностью. Благодарность. Рассказ о том, как обезумел Фокс, как ей было страшно. Она хлопала ресницами, превращаясь из улики в спасенную жертву, а его превращая из убийцы в рыцаря. И какому мужчине это не понравится? Быть спасителем - да любой только и мечтает о том, чтобы спасти пару принцесс из башни, в которую те сами себя заточили. Страдать-то от чего-то надо.

Николай посмотрел на нее без тени эмоций. Гнев был бы здесь неуместен, а сочувствие — глупо. Вместо этого он почувствовал укол холодного любопытства, почти профессионального интереса. Она не паниковала. В отчаянной попытке выжить, крошка использовала единственное оружие, которое у нее было — свою женственность и кажущуюся слабость. Это было по-своему достойно уважения. И делало ее гораздо более опасной, чем он предполагал минуту назад. Сломанная вещь была предсказуема. Актриса — нет. Он прекрасно знал такой тип женщин. Эта была пока что юной нимфеткой, жизнь как следует её еще не жевала. А вот лет через десят птичка вырастет в опасную хищную птицу и тогда держитесь представители сильного пола.

Он дал ей доиграть свою роль до конца, почувствовать, как ее слова повисли в воздухе без ответа, теряя свою силу. Он видел, как слабая надежда в ее глазах сменяется растущей тревогой. Только после этого Ротштейн медленно повернул к ней голову. Парни впереди затаились, напряглись, их беседа прервалась и они обратились в слух, чтобы услышать что ответит босс.

Нико не повысил голоса - его тон оставался спокойным, почти безразличным, и от этого его слова прозвучали как удар хлыста.

— Ты думаешь, я спас тебя? - усмехнулся он. — Фокс был проблемой, которую нужно было решить, — продолжил Николай все тем же ровным голосом, глядя ей прямо в глаза. — Ты — другая проблема. Та, что возникла по ходу дела. Вот и все.

Он отвернулся и уставился на проплывающие за окном огни города, давая ей понять, что разговор окончен. Ему не нужно было видеть ее лицо, чтобы понять: сейчас девчонка осознала: она сбежала из клетки с диким, но глупым зверем, и угодила в капкан к тому, кто был неизмеримо умнее и опаснее. И никакие слезы и наивные взгляды здесь не помогут. Машина бесшумно катилась по улицам ночного Нью-Йорка. Огни витрин и газовых фонарей скользили по лакированному кузову.

Николай не смотрел на нее. Его взгляд был устремлен на проплывающие мимо здания, но все его внимание было сосредоточено на дрожащей фигуре рядом. Он решил, что пора выбить из-под нее последнюю опору.

— Давай рассуждать логически, — его голос проснулся снова, такой же ровный и лишенный эмоций, словно он диктовал условия сделки. — Ты видела мое лицо. Ты видела лица моих людей. Ты стала свидетелем того, как мы решили одну проблему. Очень просто и эффективно, заметь.

Николай перевёл на нее взгляд, оценивая эффект от сказанного.

— Никто не знает, что ты здесь, со мной. Для всего мира ты просто исчезла из грязной квартиры вместе с Райсом Фоксом. Люди исчезают в этом городе каждый день. Просто тонут в Гудзоне, запутавшись в собственных неприятностях. — Его взгляд был не злым, а изучающим, что было еще страшнее. — И еще одно тело, выброшенное на берег через пару дней, никого не удивит. Это будет просто еще одна грустная история. Шум на один день. Неприятно, но не более того.

Он подался чуть вперед, сокращая дистанцию между ними. Пространства в машине вдруг стало невыносимо мало.

— А теперь подумай, — произнес он почти шепотом, заставляя ее вслушиваться в каждое слово. — Поставь себя на мое место. У меня есть проблема — ненужный свидетель, который может доставить массу хлопот. И есть очень простое, тихое решение этой проблемы. Река рядом. Она умеет хранить секреты.

Он замолчал, и в этой тишине был слышен лишь стук ее сердца.

— Так что скажи мне, — его голос стал вкрадчивым, почти доверительным. — Что, по-твоему, мне стоит с тобой сделать? Посоветуй мне. Как бы ты на моем месте решила эту проблему?

Николай ожидал чего угодно: новой волны слез, истерического припадка, предложений, унизительных и жалких. Но он не ожидал этого. Спокойного, почти мертвого принятия судьбы, этой последней просьбы не о жизни, а о быстрой смерти. Она смотрела на него без всякой игры, и в ее глазах он видел лишь бездну чистого ужаса и странное, ожесточенное достоинство. "Мне нечего предложить вам, сэр". В его мире  сделок и расчетов, это было равносильно подписанию собственного смертного приговора. И все же она произнесла это.

Ответ сбил его с толку больше, чем любая истерика. Проблема оказалась сложнее. Она не была ни сломанной вещью, ни примитивной актрисой. В ней был стержень, который проявился в самый неожиданный момент. И это заинтриговало Нико.

Пока он молча обдумывал ее слова, взвешивая на невидимых весах жизнь девушки, Лео, сидевший на переднем сиденье, обернулся. Он бросил быстрый взгляд на Лулу, а затем на своего босса.

— Николай, — тихо произнес он на идише, чтобы девушка ничего не поняла. — Это лицо... оно кажется мне знакомым.

Николай едва заметно вскинул бровь, его взгляд оставался прикован к Луизе.

Лео на мгновение прищурился, копаясь в своей безупречной памяти на лица и события.
— Точно, — его осенило. — Я видел ее... в шоу Зигфелда. Одна из новеньких. Танцовщица.

Информация легла на стол. И она меняла все. Одно дело — утопить в Гудзоне безымянную подружку мелкого гангстера. Совсем другое — избавиться от девушки Зигфелда. Флоренз Зигфелд обожал своих "девочек", и хотя он не был ни гангстером, ни политиком, у него были влиятельные друзья и доступ к прессе. Исчезновение одной из его танцовщиц могло поднять шум, которого Николай так не любил. Простой и тихий выход из ситуации только что стал грязным и рискованным.

Здравый смысл все еще шептал, что мертвые свидетели — лучшие свидетели. Но интуиция, которая и построила всю его империю, подсказывала другое. Убивать ее стало невыгодно.

Но и отпускать просто так было нельзя.

В голове Ротштейна мгновенно созрел новый план. Если он не может ее убрать, он должен ее сломать. Не просто напугать, а выжечь у нее в душе такой страх, чтобы одна только мысль о нем парализовала ее волю. Он должен стать для нее ночным кошмаром, от которого невозможно проснуться. Он заставит ее поверить в то, что она умерла и воскресла лишь по его милости.

И он снова посмотрел на свидетельницу. Ее лицо было белым как полотно, она все еще ждала своего приговора. Что ж, она его получит. Просто не тот, на который рассчитывала.

Николай чуть качнул головой, давая Лео понять, что информация принята. Затем он повернулся к Манфреду, который вел машину. Его голос прозвучал в оглушительной тишине салона спокойно и твердо.

— Манфред. К реке. Найди тихое место у Гудзона, - это было произнесено уже по-английски, чтобы пташка услышала и поняла.

Машина плавно изменила маршрут, сворачивая в сторону темных, безлюдных доков.

Николай Ротштейн почувствовал, как тонкие пальцы вцепились в рукав его пальто. Он не сделал ни единого движения, чтобы стряхнуть ее руку. Этот жест, этот рефлекторный порыв слабости, ищущей силу даже в своем палаче, был для него более показателен, чем любые слезы или мольбы. В этот момент она перестала быть женщиной и стала лишь воплощением страха, который признавал его абсолютную власть. Мужчина, который может заставить жертву искать защиты в нем самом, владел не только ее телом, но и ее душой.

Он позволил ей держаться за него, пока они шли по гниющим доскам старого пирса. Его туфли ступали твердо и уверенно, ее же каблучки спотыкались, издавая жалкий, панический стук в ночной тишине. Манфред и Лео шли позади.

Река видела тысячи таких историй. Она была исповедальней и могилой для города, который никогда не спал и никогда не прощал ошибок. Николай подвел девушку к самому краю пирса, где черная вода лизала замшелые сваи. Город за их спиной сиял миллионами огней, но здесь, на краю, был только мрак.

Он молча высвободил свой рукав из ее хватки.

— Манфи, — тихо сказал Николай, и достал из внутреннего кармана пальто портсигар и спички, затянулся. В полумраке кончик его сигареты светил так ярко...словно свет маяка для ищущего пристанище корабля.

Крупный, как медведь, Манфред шагнул вперед. Он не был жесток без нужды, он просто выполнял свою работу. Одной рукой парень схватил девушку за плечи и развернул к себе, а другой достал револьвер и приставил холодный ствол к ее виску.

Ротштейн хотел, чтобы она почувствовала ледяное дыхание смерти, запомнила его навсегда, чтобы оно стало частью ее крови. Он наблюдал за ней, видел, как страх достиг своего пика и начал переходить в стадию полного оцепенения. Этого было достаточно. Урок был усвоен.

— Хватит, — сказал он так же тихо, как и прежде.

Манфред убрал револьвер и отступил на шаг. Девушка, лишенная опоры, рухнула на колени. Ее трясло так сильно, что, казалось, кости стучали друг о друга.

Николай Ротштейн подошел и остановился над ней, огонек его сигареты все еще освещал кромешную тьму. Медленно выпустив дым Нико щелчком отбросил сигарету в мутные воды большой реки.

— Твоя жизнь, — произнес он, и его голос был единственным твердым звуком в этом мире дрожи и страха, — теперь принадлежит мне. Ты будешь говорить, когда я скажу. Молчать, когда я прикажу. Ты забудешь свое имя, если я этого захочу. Ты поняла?

Этот глухой, сломленный ответ стоил больше тысячи клятв. Николай Ротштейн слышал в нем  эхо рухнувшего мира, капитуляцию души, признавшей свое полное и окончательное поражение. Он был человеком, который понимал язык власти, а этот звук — «Да-а» — был чистейшим диалектом этого языка. Это был звук, который издает металл, когда принимает нужную форму под ударами молота.

Он смотрел на нее сверху вниз, на эту маленькую, сжавшуюся на грязных досках фигуру. Она не пыталась подняться. Она ждала. Не спасения, не пощады, а приказа. Это было правильно. Это было то, чего он добивался. Собственность не двигается без воли хозяина. Ротштейн усмехнулся, глядя на темную сжавшуюся фигуру девушки, но этой ухмылки никто не увидел, она скрылась в полумраке едва горящего на пристани фонаря.

— Встань, — сказал он. Голос его не был громким, но в ночной тишине пирса он прозвучал повелительно, весомо, так, что хотелось подчиниться и сделать все что этот голос скажет - даже если приказом будет прыжок с крыши без страховки.

Ее тело дернулось, повинуясь команде прежде, чем ее разум успел осознать ее. Она попыталась подняться, опираясь на дрожащие руки, но содранные колени подвели Лулу. Она была похожа на новорожденного олененка, пытающегося сделать первый шаг. Николай не двинулся с места, чтобы помочь ей. Проявлять сочувствие сейчас — значило обесценить весь урок, превратить этот священный акт установления власти в дешевую мелодраму.

Он лишь едва заметно кивнул Лео. Тот, кто всегда понимал его без слов, шагнул вперед, подхватил девушку под локоть — не нежно, но и без лишней грубости, скорее как садовник подвязывает сломанный стебель,  и поставил ее на ноги. Она качалась, кутаясь в плед, словно он был единственной броней против мира, который только что разлетелся на куски.

Они пошли обратно к машине в тишине. Николай шел впереди, не оглядываясь. Ему не нужно было видеть ее, чтобы знать, что она идет следом, ведомая рукой Лео. Он думал о том, что только что совершил. Ротштейн не просто спас свою операцию от ненужного шума. Он совершил акт творения. Он расплавил ее в горниле страха, чтобы отлить заново по своему усмотрению. Николай разглядел в ней стальной стержень и не сломал его, а согнул в кольцо, которое теперь навсегда приковало ее к нему. В этом заключался его подлинный талант, его гений. Другие видели в людях лишь друзей или врагов. Николай Ротштейн видел в них сырье.

Когда они снова сели в машину, атмосфера в ней была совершенно иной. Тревожное напряжение ушло, сменившись тяжелым, гнетущим молчанием установленного порядка.

Николай достал из портсигара новую сигарету. Манфред завел мотор, и машина плавно тронулась, увозя их прочь от реки, которая так и не получила этой ночью свою жертву.

— Лео, — сказал Ротштейн, выпуская облако дыма. — Отель «Эльдорадо» на Семнадцатой.

Лео коротко кивнул. Первый урок был выучен, но нужно было закрепить успех.