Николай неторопливо вошёл в прохладный зал клуба, ощущая лёгкое облегчение от спасительной прохлады после удушливой жары улицы. Его взгляд привычно скользнул по интерьеру: приглушённый свет, мягкий блеск полированного дерева, блестящие бокалы за барной стойкой. Но внимание Николая быстро переключилось на Джо Яффе.

— Николай, рад тебя видеть, — улыбнулся приятель, протягивая руку для приветствия.

— Взаимно, Джо, — коротко ответил Николай, пожав его руку с привычной сдержанностью. — Что хотел обсудить? По-телефону напустил интриги.

Яффе жестом пригласил Николая следовать за ним к небольшому столику рядом со сценой. В этот момент певица уже стояла под светом прожектора — высокая, гибкая, в платье которое несомненной ей шло. Голос её мягко лился над залом, заполняя его, проникая в редкий персонал, который готовил зал к вечернему аншлагу. Николай перевёл взгляд на сцену, выжидающе молча, но взгляд Джо выдал всё: это представление явно входило в сценарий сегодняшней встречи.

— Моя новая певчая пташка - Наташа, — сказал Джо, не скрывая гордости. — Только подписали с ней контракт.

Николай кивнул, не давая эмоциям отразиться на лице. Он привык к тому, что многие деловые встречи сопровождались ненавязчивыми демонстрациями. То коллекции картин, то винтажные бутылки, теперь — певица. И, надо признать, весьма достойная.

— Хороший голос, — равнодушно сказал Ротштейн, не отрывая взгляда от сцены. — Ставлю двадцатку на то, что к концу сезона твоих клиентов прибавится.

— На это и рассчитываю, — усмехнулся Джо, а потом наклонился чуть ближе. — Но перейдём к делу, ради которого я тебя и звал. Речь о договоре аренды.

Николай медленно перевёл взгляд на собеседника.

— У тебя ещё полгода по старым условиям.

— Да, но ты ведь знаешь — у меня планы на расширение. Кухню хочу переделать, кабинку звукозаписи оборудовать. Надо, чтобы ты утвердил изменения. А там, глядишь, и сам контракт пересмотрим — в твою пользу, конечно.

Ротштейн слушал внимательно, не перебивая. Слушая - достал из нагрудного кармана портсигар и серебряную зажигалку, вынул сигарету, закурил. Он ценил инициативность, но ещё больше — расчётливость. Джо знал, как преподнести просьбу так, чтобы та выглядела как услуга самому Николаю. Это и импонировало и бесило одновременно.

— Я посмотрю смету и проект. И, если всё чисто — не вижу причин препятствовать. Только учти: любая перепланировка — за твой счёт. И аренда поднимется, как только бумаги будут подписаны.

— Разумеется. Я не прошу благотворительности, — быстро ответил Джо и сделал глоток виски, которое им тут же поднесли с бара. — Просто не люблю делать все за спиной. Ты же меня знаешь, - Яффе довольно улыбался, распушил перья, словно павлин.

— Тогда не устраивай мне сюрпризы и все будет нормально, — холодно отозвался Николай и снова бросил взгляд на сцену.

В голосе певчей пташки появились новые оттенки, она пела — тонко, сдержанно, почти интимно. Джо вновь смотрел на Николая, но тот не проявлял ни раздражения, ни восторга. Он просто слушал.

— Талантливая, — спустя паузу сказал он. — Надеюсь, ты мне её показываешь не затем, чтобы заплатить ею взамен должка по аренде?

Яффе рассмеялся, искренне.

— Что ты, Николай. Я знаю, ты не из тех, кому можно заплатить впечатлениями. Деньги у меня с собой, - хитрый еврей хлопнул несколько раз по пиджаку в области сердца - в нагрудном кармане скрывалась пачка наличности.

Они выпили, молча, каждый в своих мыслях. Николай уже знал, как построит новый договор, и сколько точно сдерёт с Джо за эти изменения. Никаких сюрпризов, только чёткая игра по правилам.

Николай выдохнул тонкую струйку дыма и поставил бокал обратно на стол. Смех Джо, вызванный его шуткой, был искренним, но для Ротштейна это был лишь еще один звук в общем шуме заведения — предсказуемый и малозначимый. Он уже просчитал и принял к сведению и этот смех, и пачку наличных в кармане Джо, и его павлинью гордость за новую певицу.

Взгляд вернулся к сцене. Музыка смолкла, и в наступившей тишине голос девушки, отчитывающей пианиста, прозвучал неожиданно твердо и властно. Николай уловил каждое слово. Она не капризничала, не жаловалась — она давала профессиональные, четкие инструкции. «Понизить тон», «позволить задать следующий такт». Это была не просто прихоть артистки, а требование дирижера, знающего, как должна звучать вся партитура.

Ротштейн заметил, как напряглись плечи пожилого азиата за роялем, как мелькнуло в его взгляде, брошенном в спину певице, уязвленное самолюбие. Этот мелкий конфликт был неизбежен. Власть, даже такая крошечная, на маленькой сцене прокуренного клуба, всегда вызывает сопротивление. Особенно когда мужчиной помыкает женщина. Но она, казалось, не обращала на это внимание, полностью поглощенная своей нотной тетрадью.

«Наташа», — мысленно повторил он имя, которое назвал Джо. Она вела себя не как «певчая пташка», а как профессионал. Этот подход Николай понимал и уважал куда больше, чем томные взгляды и шелковые платья. В ее требовательности к музыкантам он видел отражение собственных принципов: каждая деталь имеет значение, компромисс — это замаскированное поражение.

— Когда ты готов будешь показать план? — спросил Николай, словно продолжая внутренний диалог, — Не забудь включить туда предполагаемые прибыли, чтобы понимать стоит ли вообще затевать эту переделку. Будет сложно доказать, что перепланировка оправдана. А на "доказательства" потребуется довольно много потратить.

Джо чуть откинулся назад, сцепив пальцы на груди, не теряя своего фирменного, слегка хитроватого выражения лица, постоянно ищущего какую-нибудь выгоду.

— Я тебе не только рентабельность покажу, но и очередь желающих нарисую. Тут по вечерам будет аншлаг. Ты же знаешь — в Харлем сейчас тянутся даже с Ист-Сайда. Белые джентльмены и их дамочки хотят «чего-то настоящего», - Джо кивнул в сторону сцены.

— Пока ты мне продаёшь девицу, — сухо заметил Ротштейн, — а я всё ещё жду цифры. Кухня, студия, два помещения, изменения в вентиляции и все остальное. Покажешь чертёж — я скажу, сколько тебе это будет стоить.

Джо выдержал паузу, затем посмотрел в сторону сцены, поднял руку вверх и щёлкнул пальцами.

- Мисс Фогельман, прошу подойдите, - крикнул он в сторону сцены. — Позволишь? — Спросил Яффе уже Ротштейна и  кивнул в сторону приближающейся певицы. — Всё же, думаю, тебе стоит познакомиться. Личное впечатление тоже валюта.

Николай не ответил, лишь убрал сигарету в пепельницу. Он не любил, когда ему что-то подносили, словно блюдо к столу. Но отказываться тоже не стал. Его интерес был пробуждён не песней — а тем, как эта женщина держала сцену и зал.

— Николай Ротштейн, — представил её Джо. — Натали Фогельман, звезда «Пиг», как я надеюсь.

Ротштейн поднялся и кивнул, потом тут опустился на свой стул и показал взглядом на место напротив:

— Вы хорошо поёте, мисс Фогельман.

— Я подумаю над вашим предложением, мисс Фогельман, — ответил Николай, едва заметно изогнув уголок рта.

Дерзость девушки не раздражала, а скорее забавляла его. Она не была похожа на тех «певчих пташек», что порхали по сценам Нью-Йорка, и не пыталась угодить, играя роль очаровательной пустышки. Её острый язык и уверенность в себе, пожалуй, были куда интереснее, чем даже её голос.

Он вновь взглянул на Джо, который, казалось, немного съежился под этим напором, но быстро взял себя в руки.

— Вы же понимаете, — продолжил Николай, обращаясь к Натали, — что мир шоу-бизнеса полон сюрпризов. Сегодня ты на передовице а завтра уже в истории. Особенно в нашем городе.

Это было не столько предупреждение, сколько проверка. Ротштейн хотел увидеть, как она отреагирует на откровенный вызов. Он привык иметь дело с людьми, которые быстро раскрывали свои карты. А эта девушка, кажется, была из тех, кто умел держать удар. В ней не было той наивной веры в бесконечный успех, которая часто губит молодых талантов. Натали уже знала цену своей известности, и это было ценным качеством.

— Что ж, Джо, — Ротштейн вновь обратился к хозяину заведения, — надеюсь, твой «аншлаг» будет соответствовать моим ожиданиям. Жду твои расчеты. Чем быстрее, тем лучше.

Николай поднялся из-за столика, и Джо тут же подорвался следом.

— Я прикажу приготовить лучший стол, — засуетился Яффе. — И подать твой любимый виски.

Николай лишь коротко кивнул. Он знал, что Джо постарается выслужиться. Но сейчас его мысли были заняты другим. Натали Фогельман.

***

Вечер в «The Blind Pig» наступил быстро, принеся с собой не только спасительную прохладу, но и привычный гул голосов, смешанных с ароматами сигарет и пролитым на пол виски (расточительно, учитывая начало года).

Николай, несмотря на свои деловые планы, обнаружил себя за столиком, который, без сомнения, был и правда лучшим в заведении. Джо Яффе, суетливый и довольный, лично проследил, чтобы виски было подано вовремя, а сигареты  лежали под рукой. Ротштейн откинулся на спинку мягкого дивана, наблюдая за тем, как зал постепенно заполняется. Белые джентльмены и их дамочки, как и предсказывал Джо, действительно стекались в Гарлем за «чем-то настоящим».

Его интерес к Натали Фогельман был не праздным любопытством. Он видел в ней не просто певицу, а нечто большее – силу, которая могла принести Джо не только прибыль, но и проблемы. Её дерзость, профессионализм и способность держать удар – всё это говорило о характере, который Николай ценил. Он привык иметь дело с людьми, которые знали себе цену, и Фогельман, несомненно, была такой.

Когда на сцену вышла Наташа, зал замер. Платье, которое она выбрала для выступления, струилось по фигуре, а свет прожекторов выхватывал каждую деталь. Она начала петь – и голос её заполнил пространство, обволакивая каждого слушателя. Николай, как и утром, не проявлял внешних эмоций, но внутри он отмечал каждую интонацию, каждое движение. Она не просто пела, она проживала каждую ноту.

Он заметил еще днем, как девушка взаимодействовала с музыкантами. Никакой снисходительности, только четкие указания, которые они, казалось, теперь выполняли с большей готовностью. Мистер Ли, пожилой пианист, хотя и сохранял хмурый вид, но все же старался.

В какой-то момент, во время одной из композиций, их взгляды встретились.

Зал аплодировал, когда она закончила. Николай, в отличие от других, не выражал бурного восторга, но его взгляд говорил сам за себя.

Николай Ротштейн не двигался, пока саксофон не заполнил тишину, оставленную ее голосом. Он сделал последний, медленный глоток виски, но его вкус уже не имел значения. Решение было принято в тот самый момент, когда их взгляды столкнулись поверх голов рукоплещущей толпы. Это был не флирт. Это был вызов, брошенный через весь зал, и он не из тех, кто оставляет подобные вызовы без ответа.

Николай дождался, пока зал немного успокоится, а саксофонист начнет свою импровизацию. Ротштейн поднялся, оставив на столике недокуренную сигарету. Он не любил ждать и не любил, когда ему что-то преподносили, словно подарок. Ему нравилось брать самому.

Джо Яффе, заметив движение арендодателя, было дернулся навстречу, но Николай остановил его одним коротким, повелительным жестом. Это дело не касалось суетливого владельца клуба. Тихо кивнув своему человеку, неприметно стоявшему у стены, Ротштейн направился за кулисы.

Коридор за сценой был узким, пах пылью и старым деревом. Контраст с блеском и гулом главного зала был разительным. Здесь была рабочая изнанка иллюзии, и это место нравилось Николаю куда больше. Он остановился перед обшарпанной дверью с наспех прибитой табличкой «Гримерная комната (мисс Фогельман)». Раздался короткий, уверенный стук его костяшек по дереву.

Не дожидаясь ответа, Николай толкнул дверь и вошел.

В этот же момент за его спиной вырос Антон. Молча, без единого слова, парень внес в гримерку огромную корзину с белыми розами и поставил ее на пол. Цветы были настолько пышными и многочисленными, что казались почти неуместными в этой тесной комнатке, заполняя ее своим тонким, холодным ароматом. Антон так же молча вышел и прикрыл за собой дверь, оставив их наедине. Николай не мог видеть взгляд парня, который тот оставил его спине на прощание. Клейн в очередной раз не понимал что такого находит хозяин во всех этих юных прекрасных девицах, даже если и просто возраст - неужели с ними приятно проводить время? О чем с ними говорить?

Наступила тишина, густая и звенящая. Николай не спешил ее нарушать. Он ждал. Наблюдал, как она переводит взгляд с ослепительно белых бутонов на него, пытаясь прочесть истинный смысл этого жеста. В ее глазах он видел не столько восхищение, сколько настороженность. Натали понимала, что это не просто знак внимания.

Он видел, как она только что владела целым залом, как подчиняла себе музыкантов и заставляла замирать сердца белых джентльменов. Но здесь, в этом замкнутом пространстве, правила были другими. Здесь были только они вдвоем.

Наконец, Николай медленно шагнул внутрь, закрывая за собой дверь до щелчка замка. Его голос прозвучал ровно, почти безразлично, но каждое слово было взвешено.

— Белый цвет, мисс Фогельман, — начал он, обводя взглядом сначала ее, а затем цветы. — Говорят, он символизирует чистоту и безупречность. Ваше выступление сегодня было именно таким. Безупречным. - Не дожидаясь приглашения, Ротштейн прошел к небольшому креслу и опустился в него, наблюдая за девушкой. - Надеюсь, не слишком нагло с моей стороны врываться к вам в разгар вечера? - Николай откинулся, устраиваясь поудобней.

Конечно, все это было верном наглости. И Наташа могла бы признаться в этом честно. В общем-то ничего кроме наглой честности он от нее и не ждал.

Внутренне Николай усмехнулся. Прямо к делу. Он ценил это. Пустые любезности были для тех, у кого было слишком много времени и слишком мало амбиций. Эта девушка не страдала ни тем, ни другим.

Он неторопливо достал из кармана гладкий серебряный портсигар. Открыл его с мягким щелчком, выбрал сигарету, зажал ее между губами. Все это время его глаза не отрывались от ее лица, изучая, как она держит оборону, как сталь в ее взгляде борется с тенью неуверенности, которую она так отчаянно пыталась скрыть. Щелкнула зажигалка, оранжевый огонек на миг осветил его строгие черты. Николай затянулся, выпуская в душный воздух гримерки тонкую струйку сизого дыма.

— Вы правы, мисс Фогельман. Цветы — лишь формальность, — его голос был тихим, почти вкрадчивым, но от этого казался еще более весомым. — Я здесь по делу. Делу, которое, как мне кажется, может быть интересно нам обоим.

Он сделал еще одну паузу, давая дыму рассеяться, а ей - подумать над брошенными им словами и домыслить все, что её душе угодно. Ему нравилось держать оппонента в напряжении. Кем бы тот ни был, никогда подписывался этим вязким чувством страха, который пока не распознал человек напротив.

— У вас любопытный ум. И глаза, которые видят больше, чем следовало бы. — Ротштейн произнес это как факт, не как вопрос. Он видел, как на долю секунды ее безупречная маска дала трещину, как едва заметно дрогнули пальцы, сжимающие стакан. Она была поймана, и они оба это знали.

— Не тревожьтесь, — продолжил он, чуть склонив голову. — Я не собираюсь вас ни в чем обвинять. Напротив. Такой талант к сбору информации не должен пропадать даром. Наш общий друг, мистер Яффе, человек творческий. Порой его творчество распространяется и на финансовые отчеты. Он говорит о расширении, о больших планах. А я не люблю сюрпризов, особенно когда они касаются моих денег.

Николай стряхнул пепел в стоявшую на столике пепельницу.

— Я хочу, чтобы вы стали моими глазами и ушами в этом заведении. Я хочу знать все: реальную смету на ремонт, скрытые расходы, двойную бухгалтерию. Все, что Джо может попытаться от меня утаить. Разумеется, — он поднял взгляд, — подобная работа, требующая деликатности и ума, щедро оплачивается. Я мог бы прислать к Джо своих людей и вытрясти из него правду грубым способом. Но тогда я, возможно, потеряю хорошего арендатора, а люди, занятые тут, свои места и зарплату. Мне по душе более элегантные решения.

Он видел, как в ее голове бешено проносятся мысли. Она просчитывала риски, взвешивала возможности. И он решил нанести последний, решающий удар.

— Мой помощник, весьма эффективен. Он не только доставляет цветы. Но и помогает мне быть в нескольких местах одновременно, - Ротштейн усмехнулся, - Так вот, он выяснил, что у вас возникли некоторые… временные трудности. С хозяйкой вашей квартиры на Брайтон-Бич. - Николай сделал небольшую паузу, наблюдая за реакцией Натали. — Считайте, что этих трудностей больше не существует, — закончил он спокойно глядя ей в глаза. — Завтра утром необходимая сумма будет у вашей хозяйки. Назовем это… авансом. И демонстрацией моих возможностей. А теперь я жду ваш ответ, мисс Фогельман. Хотя, мне кажется, вы его уже знаете. Или я ошибся в вас? - внимательный взгляд впился холодными пальцами в мисс Фогельман. Ротштейн ждал ответа.

Николай смотрел, не отрываясь. Он не был одним из тех простаков в зале, которых можно было отвлечь блеском платья или чувственным изгибом губ. Он видел её игру. Театр одного актера, разыгрываемый прямо перед ним. Это была не просто поправка макияжа. Это была намеренная пауза, смена темпа, попытка вернуть себе контроль над ситуацией, который он у нее только что отнял. Он отметил, как твердо она держит кисть, как ни один мускул не дрогнул на ее лице. В этом жесте было больше вызова, чем во всех ее предыдущих словах.

А затем, когда он уже был готов прервать эту затянувшуюся сцену, она нанесла удар.

Информация была сброшена в тишину гримерки как козырной туз на игровой стол. Сухо, без эмоций, как сводка с биржи. Николай не моргнул, но внутри него холодный, расчетливый ум мгновенно обработал и сохранил данные. Это было больше, чем он ожидал получить сегодня. Это была демонстрация её способностей. Она не просто знала, она уже проанализировала информацию и давала ему понять, что ее ценность не в способности подслушивать, а в умении понимать услышанное. Николай усмехнулся, восхищаясь её умением держать себя в руках.

«Я не терплю слежки… и вмешательства в мою личную жизнь».

В наступившей тишине был слышен лишь тихий треск его сигареты. На миг в сознании Ротштейна промелькнула тень раздражения, но ее тут же сменило нечто иное — холодное, почти веселое изумление. Он ошибся. Он думал, что загнал ее в угол, предложив решение ее проблем, и ждал благодарности, пусть и высказанной сквозь стиснутые зубы. Он ждал капитуляции. А получил ультиматум.

Она не просто согласилась на его предложение. Она выдвинула встречные условия. Женщина, которая пять минут назад была на грани выселения из своей жалкой квартирки, диктовала правила игры ему, Николаю Ротштейну. Это было настолько дерзко, настолько самоубийственно, что вызывало невольное уважение.

Он ошибся не в ней, а в методе. Он надавил на ее слабость — деньги. А нужно было взывать к ее силе — гордости и интеллекту.

Николай медленно, с нажимом, затушил сигарету в пепельнице. Движение было окончательным, ставящим точку в их первоначальной расстановке сил и поднял на нее глаза, и в его взгляде уже не было того давящего холода. В нем появилось что-то новое — интерес хищника, встретившего достойного противника.

— Справедливое требование, мисс Фогельман, — его голос прозвучал абсолютно ровно. — Мой помощник следил за потенциальным активом. Теперь, когда актив, — он сделал едва заметную паузу, — согласился на партнерство, в этом отпала всякая необходимость. Можете быть уверены, вашу личную жизнь больше не потревожат.

Он поднялся с кресла, возвышаясь над ней, застегнул пуговицу на пиджаке, придавая себе собранный и аккуратный вид. Четверть минуты он смотрел на нее сверху-вниз, разглядывая в отражении зеркала красивое лицо мисс Фогельман. С такой красотой и её талантом можно пойти далеко, если на пути встретятся нужные знакомства. Хотя Нат и так уже успела оказаться в нужном месте в нужное время.

— Вы дали мне ценную информацию. Это доказывает, что я не ошибся в вас, — его тон стал жестче, отсекая любой намек на сарказм, — я ценю лояльность и профессионализм. И щедро за них плачу. Но я совершенно не терплю предательства. И цена за него… невыносимо высока. Считайте это моим единственным условием.

Николай кивнул в сторону двери.

— Не буду заставлять публику ждать вас, мисс Фогельман. Мы свяжемся с вами.

Он развернулся и вышел, не оглядываясь, оставив ее одну в сизой дымке от дорогих сигарет, белых роз и вкусом опасной сделки на алых губах. Ник получил не марионетку. Он получил нечто гораздо более интересное. И игра обещала быть захватывающей.