Николай стоял у окна, наблюдая, как внизу на Пятой авеню медленно загораются фонари. Тонкий туман обволакивал улицу мягким покрывалом, и в этой мутноватой дымке город казался нереальным, зыбким. Ротштейн машинально провёл рукой по волосам, которые к вечеру уже слегка потеряли свой аккуратный вид, несколько прядей выбились из зачёсанной назад причёски и падали на лоб. Он не поправил их, слишком поглощённый внутренней борьбой.

Его злила Татьяна, но ещё больше — его собственная слабость. Он не мог перестать думать о ней, о том, как она переступила порог его дома, где была Марта, где жила его дочь. Эта дерзость одновременно возмущала и притягивала. Татьяна была словно ядовитое растение, соблазнительное, смертоносное, таящее угрозу за каждым своим движением. И Николай ощущал себя тем самым деревом, на котором она бесстыдно поселилась. Да, он был силён, привык к контролю, но в присутствии Татьяны контроль трещал по швам.

«Как она посмела?» — повторял он про себя, и в этом вопросе было одновременно негодование и восхищение.

Он представил, как она улыбалась Марте, как спокойно говорила о цветах, как беззаботно пила кофе за столиком в саду. Невольно возникла ревность. Николай не понимал, откуда она взялась: неужели ревность к тому, что Татьяна вдруг станет частью жизни, которую он так тщательно разделял на части? Или ревность к тому, что Марта могла понять, могла увидеть в Татьяне то, что так манило и самого Николая?

Он сжал кулаки, чувствуя, как напрягаются мышцы плеч. Перед глазами снова и снова мелькали картины вечера двухдневной давности. Раздражало, что Марта могла догадаться. Раздражало, что Татьяна, конечно же не послушала его совета и не скрыла кулон. (А как иначе? Он ведь ей не хозяин). Раздражало, что он сам был столь неосторожен, подарив любовнице украшение, которое Марта могла узнать. Раздражало, что Марта позволяла себе рыться в его кабинете. Николай ненавидел ошибки. Но больше всего он ненавидел то, что их делал именно он.

Ротштейн закурил, чувствуя, как дым щиплет глаза, разъедает лёгкие. Это было лучше, чем терпеть бессилие и злость. Он не должен был привязываться к любовнице. Не должен был подпускать её настолько близко. Это была игра, в которую он вступил сам, но теперь понимал, что правила уже диктует не он.

Но больше всего его беспокоило, как отреагировала Марта. Она ничего не сказала, не задала вопросов, просто делала вид, что ничего не произошло. И эта сдержанность пугала его больше истерик и слёз. Марта — тихая, покорная, вечно улыбающаяся супруга впервые выглядела опасной. Это была другая женщина, не та, к которой он привык. Николай не знал, что ожидать от неё теперь, и это вызывало в нём смесь тревоги и восхищения.

Отпустив лакея на вечер, Николай быстро спустился к машине и велел Арону отвезти его в квартиру на Мэдисон, которую он снимал для Татьяны. Всю дорогу он молчал, барабаня пальцами по колену, отводя взгляд от своего отражения в стекле. Он знал, что едет к ней, чтобы высказать всё, что кипело внутри. Он хотел поставить её на место, заставить понять, что есть черта, через которую нельзя переступать.

Дверь квартиры открыла сама Татьяна. Она смотрела прямо, не отводя взгляда. Николай шагнул внутрь, захлопнул дверь, и резко схватил её за плечо, прижал спиной к стене. Но вместо гневных слов из его горла вырвался хрип, полный беспомощности и желания:

— Зачем ты это сделала?

Он смотрел на неё, тяжело дыша, чувствуя её тепло под пальцами, аромат её духов, её взгляд, в котором не было страха. Внезапно гнев отступил, уступая место невыносимой тоске, осознанию того, что он уже давно потерял контроль над этой женщиной.

Николай ослабил хватку, медленно опустил руки, шагнул назад и отвернулся, глядя в темноту комнаты.

— Ты не должна была приходить туда, — тихо сказал он. — Никогда больше так не делай.

Он стоял неподвижно, ощущая, как отчётливо сердце бьётся в груди, и понимал, что произнёс эти слова слишком мягко, что это не приказ, а почти просьба. Он ненавидел себя за эту слабость. И понимал, что в этот вечер он пришёл сюда не наказать, не отомстить за свою уязвлённую гордость, а просто быть рядом с той, кто сводил его с ума больше прочих.

— Счастлив? — Николай развернулся, притянул Татти к себе, сжал ладонями хрупкие плечи. Его взгляд скользнул по её обнажённому плечу, по тонким ключицам, по узорам на кимоно. — Что ты знаешь о счастье, Татти? По-твоему, я могу быть счастлив в том доме с Мартой? С этой не живой, холодной, равнодушной женой, которая не понимает меня?

Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. В её словах была игра, в её голосе — притворное раскаяние, но в её глазах… в них он видел ту же неукротимую силу, что и в себе. Ту самую дерзость, которая и притягивала его, и выводила из себя одновременно. Она предложила уехать в Чикаго, оставить его. Эта мысль кольнула Ротштейна, но он тут же подавил её. Нет, он не отпустит её. Не так. Он слишком долго добивался её, слишком много вложил в их отношения, чтобы вот так просто сдать позиции.

— Ты не уедешь, — голос Николая прозвучал твёрдо, почти властно. Он снова прижал её к себе, на этот раз сильнее, чувствуя, как её тело податливо прогибается под его давлением. — Никуда ты не уедешь. И никаких других любовниц у меня не будет. Ты — моя. И это ты создаёшь мне проблемы, потому что ты — проблема. Моя проблема.

Он склонился к ней, его взгляд пронзил её насквозь.

— И ты должна знать своё место. Мой дом — это не сцена для твоих игр. Моя жена — не часть твоих развлечений. Ты это понимаешь?

Николай ждал ответа, но не позволил ей сказать ни слова. Его губы накрыли её губы в жадном, собственническом поцелуе. Он целовал её так, словно хотел выпить из неё всю дерзость, всю непокорность. Его руки скользнули по её телу, сжимая, требуя. Он хотел подчинить её, сломать её волю, заставить её признать его власть. И он знал, что, несмотря на всю свою гордыню, она подчинится. Она всегда подчинялась. Потому что она, как и он, любила эту игру на грани, это чувство опасности, этот танец над пропастью.

Поцелуй был долгим, мучительным, он выжигал из него остатки гнева, оставляя лишь ненасытное желание. Когда он оторвался от неё, оба тяжело дышали. Николай посмотрел на Татьяну, её глаза были слегка затуманены, губы припухшие. Он победил? У Ротштейна не было ответа на этот вопрос. Татти, как будто, всегда была на несколько шагов впереди него. Знала больше, чувствовала лучше, читала его. Они вместе были настоящей командой - тандемом, единым целым. Ах, если бы не Марта, если бы не жена, он бы все отдал, чтобы Татти заняла её место. Такой союзник ему был нужен. Надежная, умная, хитрая женщина с которой тем прекрасней, чем опасней.

— Ты моя. Помни об этом, — прошептал Николай, едва касаясь её губ. — И никогда больше не испытывай моё терпение. Иначе... — он не закончил фразу, но в его взгляде читалось недвусмысленное обещание.

Ротштейн отступил, позволяя ей выпрямиться.

— Теперь, — голос его стал чуть спокойнее, но не утратил властности, — объясни мне, зачем ты хотела этого? Ведь я в жизни не поверю, что владелица пера Татьяна Дитковските не смогла бы найти приличное объяснение, что не сможет принять приглашение.

Он ждал правды. Или, по крайней мере, объяснения, которое он сочтёт достаточно убедительным. Он понимал, что она не простая женщина, что её мотивы не всегда лежали на поверхности. Но он был готов разгадывать её, если это означало, что она останется рядом. Она была его проблемой, его вызовом, его единственной слабостью. И он не собирался отказываться от неё.

Николай скинул пиджак, бросил его на спинку кресла, а сам сел на диван, откинувшись на спинку.

- Нальешь мне выпить? На твой вкус, - Ротштейн улыбнулся Татти, впервые, после сцены у него дома.

Николай сделал один глоток джина с тоником. Холодная горечь напитка отозвалась на языке, отражая ту горечь, которую он ощущал в душе. Он чувствовал, как эта резкость алкоголя обжигает его изнутри, но это было ничто по сравнению с пожаром, который разожгла в нем Татьяна. Ревность? От этого слова у него внутри все перевернулось, словно кто-то внезапно дернул за невидимую нить его тщательно выстроенного мира. Он лишь усмехнулся, но эта усмешка несла в себе больше недоумения, чем насмешки. Эта женщина была настоящей загадкой, непредсказуемой до последней нити, и это одновременно раздражало и будоражило его. Он приготовился к изворотливым отговоркам, к логическим доводам, даже к слезам или показному раскаянию, которые он уже столько раз видел. Но никак не к этому. Не к такому прямому и, по сути, чисто женскому объяснению, которое звучало так наивно и одновременно так дерзко.

Он опустился в кресло напротив Татьяны, поставив бокал на маленький столик рядом. Его взгляд невольно задержался на изящном изгибе её шеи, на тонкой золотой цепочке, которую он сам ей подарил. Николай почувствовал, как внутри него снова закипает гнев. Теперь этот топаз казался ему не просто красивым камнем, а безмолвным свидетельством её дерзости, её вызова, который она бросила ему прямо в лицо, на его же территории.

— Ревность? — повторил он, склонив голову набок, будто пытаясь понять всю абсурдность ситуации. В его голосе смешались сарказм и какое-то странное, неуловимое замешательство. — Ты ревнуешь к тому, что я… живу? К тому, что у меня есть жена, семья, дом? Это смешно, Татьяна. Или ты просто пытаешься играть на моих чувствах? — Последний вопрос прозвучал скорее как утверждение, чем как вопрос. Он был почти уверен в своём предположении, но всё же хотел услышать её ответ.

Николай прекрасно знал, что она умеет играть. Вся её жизнь, казалось, была искусным спектаклем, в котором Татти виртуозно меняла маски, подстраиваясь под ситуацию. Она была актрисой, способной заставить поверить в любую свою роль. Но этот вопрос, брошенный ею так непринужденно, застал его врасплох. Ревность — это было слишком банально для такой сложной и многогранной женщины, как Татьяна. Это было слишком… просто. Или, быть может, именно в этом и заключалась её гениальность: скрывать глубокие, почти примитивные чувства за маской равнодушия и цинизма, делая их ещё более неожиданными и мощными. Эта мысль заставила его в очередной раз осознать, что Татьяна была куда опаснее, чем он мог себе представить.

Ему хотелось разоблачить её, вытащить наружу истинные мотивы, заставить её признаться в чём-то более значимом, чем простое женское тщеславие или попытка уколоть Марту. Но в то же время, где-то глубоко внутри, он почувствовал странный, почти неосязаемый укол. Неужели это возможно? Неужели она действительно способна на такие глубокие чувства, как ревность, по отношению к нему? Это было почти невероятно, и от этого становилось ещё тревожнее. Мысль о том, что он мог вызвать в ней такую сильную эмоцию, была одновременно лестна и пугающа.

Николай отпил еще глоток, его взгляд скользил по её лицу, пытаясь уловить хоть тень лжи, хоть намек на притворство. Но её лицо оставалось спокойным, почти безмятежным, что ещё больше выводило его из равновесия. Она была непроницаема, словно искусно созданная статуя.

— Ты прекрасно знаешь, что я не тот мужчина, который будет делить свою жизнь, — произнес он, его голос был глубок и уверен, не оставляя места для сомнений. Он чувствовал себя хозяином положения, но при этом понимал, что эта игра опасна. — И если ты ревнуешь, то это твоя проблема, а не моя. Я дал тебе то, что ты хотела. Дал тебе свободу, деньги, положение. Дал тебе себя. Что ещё тебе нужно? — Он чувствовал, как слова, сказанные им, были пропитаны его собственным ощущением власти, его убежденностью в том, что он даровал ей всё, о чем только могла мечтать женщина.

Он наклонился вперед, его глаза сузились, становясь почти угрожающими, но в то же время в них читалось нечто большее – некий вызов, который он бросал ей. Он хотел, чтобы она поняла, что он видит её насквозь, но при этом давал ей возможность продолжить эту опасную игру.

— Или ты хочешь большего?

В его голосе не было прямой угрозы, но было недвусмысленное предупреждение. Он не терпел, когда его собственность доставалась другому или же не подчинялась его прямым приказам, не была его в полной мере. А Татьяна, несмотря на всю свою непокорность и дерзость, была именно его собственностью, его трофеем, который он не собирался отдавать. И он не собирался делиться ею ни с Мартой, ни с призраками чужих жизней, ни с её собственными амбициями. Она принадлежала ему, и точка. Он ждал её ответ, готовясь к новому витку их опасной, болезненной (он знал, что может сделать ей больно своими словами, и даже мыслями), но до боли притягательной игры.

Николай слушал её, и каждая фраза Татти была как идеально заточенный кинжал, который она с улыбкой вонзала в его самолюбие. Ротштейн не сводил с неё глаз, пытаясь разгадать ту сложную партию, которую она играла. В её словах не было ни фальши, ни страха. Таня была честна. И эта честность была самой сильной её картой. Она не хотела быть женой, не хотела занимать место Марты. Она хотела большего. И она этого не скрывала никогда. В их отношениях с самого начала красной нитью была вшита простая истина - Николай не уйдет от Марты. Она его жена, которая родила ему дочь. Конечно, он может не любить Марту - это уже третий вопрос. Но что-то менялось в нем самом и в их вечерах с Татти. Что-то, что толкало его на мысли о том, чтобы разрушить сразу парочку жизней не задумываясь о последствиях.

Алчность. Это слово она произнесла так легко, будто говорила о погоде. Николай почувствовал, как в нём поднимается нечто, что было смесью гнева и восхищения. Он привык к алчности, он сам был её воплощением. Он понимал этот язык, этот неутолимый голод к власти, к деньгам, к контролю. Татьяна не желала быть королевой, она желала быть владычицей, той, что держит в своих руках королей. И все же стоило бы вспомнить сказку гениального русского поэта и писателя - Пушкина, про старуху у разбитого корыта. Ох как хотелось ему бросить в лицо этой наглой фурии это напоминание, но он не мог. И все же злость и раздражение поднимались в нем.

— Честна? — Николай усмехнулся. — Ты честна со мной так, как змея честна с кроликом, которого собирается проглотить. — Он сделал паузу, его взгляд стал жестким. — Ты не хочешь быть моей женой, потому что это ограничивает твою власть. Ты не хочешь быть моей женой, потому что это заставляет тебя следовать правилам, а ты ненавидишь правила. Ты хочешь сидеть в тени, управлять чужими руками, и я это понимаю. — В его словах не было ни упрека, ни злости. Только чистое, холодное понимание. Он видел в ней себя. Видел тот же неутолимый голод, ту же жажду обладания, которая двигала им всю жизнь.

Она хотела Нью-Йорк, а потом и весь мир. И он, Николай Ротштейн, был тем, кто должен был ей это дать. Или, по крайней мере, стать её инструментом. Эта мысль была одновременно и унизительной, и возбуждающей. Она не просто хотела его денег, она хотела его силы. Она хотела использовать его. И он, зная это, позволял ей.

— Ты права, — сказал он, его голос стал тихим и опасным. — Я люблю тебя именно за твою алчность. За твою жадность к жизни. Ты — моя идеальная любовница, потому что ты никогда не будешь довольна. — Он сделал ещё один глоток, его глаза изучали её. — Ты не будешь довольна моими деньгами, не будешь довольна моим вниманием. И я не буду доволен твоей честностью. Потому что твоя честность — это самая опасная игра из всех.

Николай поставил пустой бокал на столик, и его взгляд остановился на портрете, который она так гордо демонстрировала. Он увидел женщину, написанную с такой страстью, с таким знанием дела, что ему захотелось разбить его, чтобы уничтожить то, что принадлежало не ему, а лишь её амбициям.

— Ты не ответила на мой вопрос. — Его голос был тих, но звучал как приговор. — Ты хочешь большего. Что именно ты подразумеваешь под этим "ещё больше"?

Николай не отрывал от неё взгляда, слушал каждое слово, следил за манящим изгибом губ. Татти говорила об алчности, но не как о пороке, а как о достоинстве. И это зацепило его, потому что он сам считал так. Николай привык, что женщины в его жизни либо боялись его, либо восхищались им, но она… она говорила с ним на равных. Он чувствовал в ней ту же неукротимую силу, что и в себе, ту же жажду жизни, тот же неутолимый голод. Она не хотела быть его женой, Татьяна хотела быть ему равной, его отражением. И это было слишком опасно. Она не просто хотела его денег, она хотела его души. Готов ли он отдать ей свою душу, слиться с ней, стать единым целым и прощать, прощать, прощать. Ведь она, неугомонная бестия, трепала ему нервы по поводу и без, раззадоривая, щекоча, ощупывая границы за которые еще можно перешагнуть каблучком бархатных бальных туфель.

Николай медленно поднялся, поставив бокал на столик, подошёл к ней, остановившись в нескольких шагах от балкона. Ротштейн смотрел на её тонкую фигуру, на то, как ветер треплет шёлк кимоно, норовя, то и дело, открыть прелестные ножки, которые ему нравилось трогать, ласкать, разминать своими сильными пальцами. Скольким женщинам он мял ступни? Счёт выйдет довольно скупым и будет состоять из одного-единственного имени. Николай чувствовал, как внутри него поднимается волна неодолимого желания. Она была права. Татти была его огнём, его дьяволом, его шлюхой, его всем. Она была тем, чего ему не хватало, тем, что он искал всю свою жизнь, не осознавая этого. Он искал партнёра, равного ему по силе, по амбициям, по алчности. И он нашёл её в этой женщине, которая осмелилась прийти в его дом и бросить ему вызов. Осмелилась быть с ним рядом так долго, что это уже стало даже неприличным. И пусть она говорила о том, что не хочет видеть его своим мужем Ник думал, что Татьяна все таки лукавит. Сложно представить столького она могла бы еще добиться, если бы обладала его фамилией и статусом не любовницы - жены. Возможно, он бы смог простить ей всё. Возможно.

Он подошёл к перилам, облокотился на них, глядя на город, который лежал у их ног. Она была права. Город алчных, город жестоких, город сильных. И они были его королями.

— Ты хочешь браслет? — голос Николая был тих, но в нём слышалась скрытая угроза. — Я куплю тебе его. И я брошу к твоим ногам не только Нью-Йорк, но и весь мир, когда ты захочешь и этого, — Он повернулся к ней, протянул руку и притянул её к себе за тонкую талию.  Глаза хищника сверкнули в темноте. — Но ты должна понимать, что за это придётся заплатить высокую цену. Ты моя. И если ты когда-нибудь забудешь об этом, если ты попробуешь сбежать, или если твоя алчность приведёт тебя к другому мужчине, я вырву твоё сердце из груди. — Его ладонь легла на тонкую белоснежную шею любовницы. — Ты готова заплатить столько за весь мир, брошенный к твоим ногам?