Юджин отложил кисть, отошел на два шага от мольберта, на котором стоял почти законченный портрет мисс Дитковските, придирчиво перебегая глазами с живой женщины на ее изображение. На холсте было все – и светлые волосы Татьяны, и ее насмешливая, лукавая улыбка, ее белая кожа и ее наклон головы. Все, кто видели картину в его студии, в один голос заверяли художника, что портрет готов, что он, несомненно, удался, но Юджин все равно не был удовлетворен, и это терзало его, делало раздражительным, даже злым. Да, все было так, и все же, чего-то недоставало. Чего-то важного. И этим важным Татьяна не желала с ним делиться, прятала от него, и, кажется, даже забавлялась его неспособностью получить желаемое, так что сеансы позирования в его студии стали чем-то вроде дуэли. Если бы он мог влюбиться в свою модель – он так легко влюблялся – все было бы проще, но пылкого, страстного от природы Юджина Витлу отталкивала скрытность Татьяны Диковските. Даже когда она была мила – а с ним Татти была мила – он все равно чувствовал исходящий от нее холод, и с большим удовольствием передал это ее свойство на портрете – тон кожи, бледно-голубое платье, мех, накинутый на плечо, глаза – эти светлые глаза, бледные губы на красивом лице. Но красота эта не вызывала желания, разве то желание развести огонь в камине и согреться у его живого тепла.

- Иногда мне кажется, вы ненастоящая, Татти, - подразнил он ее, пряча за шуткой свое раздражение.
Дружба Татьяны была для него важна, пока что она парой слов могла как объявить его новым юным гением Нью-Йорка, так и разрушить всю его карьеру, назвав банальным и вторичным. Художником, который не привнесет в живопись ничего нового. Больше всего Витла боялся прослыть банальным и вторичным.
- Возможно, вас сделали из фарфора, а потом оживили с помощью черной магии. Вы хоть что-то чувствуете? Вам бывает больно, или страшно, вы любили хоть кого-то в этой жизни?

Он, например, не мог жить без любви, не мог творить без любви, и это ему казалось таким правильным, таким естественным, что Витла каждый раз изумлялся, обнаружив, что некоторые люди считают такой образ мышления чуть ли не распутством. Что любовь в жизни богатых и успешных занимает не так уж много места, а человека, охваченного пылкой, всепоглощающей страстью, скорее всего, засмеют. Или заклеймят, если он решит бросить семью ради молодой и прекрасной любовницы. Поистине, как сложен этот мир, и как он был бы прост, если бы все следовали зову своего сердца и не думали о последствиях!

Теплый, ясный полуденный свет лился из высоких окон, набрасывал золотую вуаль на светлые волосы литовки, на полуобнаженные плечи, вспыхивал в бриллиантовых серьгах. Следовало признать, в этом теплом свете ледяная Татти была особенно хороша, и, наверное, правы те, кто говорит, что этот портрет прославит его. Нужно закончить его поскорее, чтобы всем сердцем отдаться тому новому, что пришло в  его жизнь – Рут О’Доннелл. Скоро он будет рисовать ее. Он уже рисует ее, в студии лежат наброски по памяти – прелестное лицо, задумчивый взгляд… Какое счастье, быть молодым, быть полным сил, быть талантливым. Витла, неумеренный в своих мечтах уже воображал, как сможет покорить Рут своим мастерством, как она ответит ему взаимностью. Пусть ее портрет, как и его любовь, будет его тайным посланием ей, он согласен. Для выставок вполне подойдет и этот, почти законченный.

- Так все же, Татьяна, вы любили? Хоть раз в жизни?
Это кажется ему важным, и ради того, чтобы получить ответ на свой вопрос, он позволяет Татьяне оторвать его от процесса, позволяет учить его танго – ладно, он и сам хотел научиться, Татти правда, женщины любят танцевать, Рут, наверное, прекрасно танцует. Те женщины, от которых он в восторге... ну, у них есть время танцевать, есть время научиться танцам, наняв лучших учителей. Они умеют ездить верхом, говорят по-французски, заказывают наряды в Париже. Татьяна могла бы сойти за одну из них, но она не одна из них. И все же Юджин получал удовольствие от этого танца, от ощущения гибкого женского тела под своей ладонью, от того, как солнце зажигает искры в прозрачных, холодных глазах мисс Дитковските.

- Или у вас совсем нет сердца?
У фарфоровых кукол сердце из гладкого алого шелка, набитого лебяжьим пухом. Оно красивое, но никогда не затрепещет от любви, не разобьется, не сгорит в огне страсти, о которой Татьяна так красиво рассуждала. Ему захотелось сжать ее ладонь посильнее, чтобы увидеть, как на красивом лице появится гримаса боли. Об этом ли она говорила, спрашивая, умеет ли он быть жестоким?

Витла не считал себя жестоким. Искренне был уверен, что никому и никогда не причинял зла – во всяком случае, не специально. Он же служил искусству, он творил прекрасное, зеркало говорило ему, что он молод и красив, и подтверждение этому он видел в глазах других людей. Разве может он быть жестоким? Жестокие люди безобразны. У них тонкие губы, крючковатые носы, кожа с морщинами, они уродливо толсты, или, напротив, ужасно худы. Таков, в представлении Витлы, портрет жестокости. Конечно, в его жизни была Руби – маленькая натурщица, позировавшая ему для «Цветочницы», ставшая ненадолго его Галатеей. Была Анжела – девушка, с которой они росли по соседству, прекрасное создание и правда, похожее на ангела. Они… ну, словом Анжела ждала, что он попросит ее руки, собственно, имела все основания этого ждать после всего, что между ними произошло, но он уже решил, что уедет, и уехал. Но разве это было жестокостью? Просто так было суждено.

Они танцевали без музыки, но Юджин быстро понял ритм и правила шагов, и когда Татьяна предоставила ему вести, справился и с этим.
- Уверен, что любили. Вы оба были молоды, да? Он был красив и разбил вам сердце? Или родители не разрешили вам пожениться?
Он художник, он уже нарисовал себе картину, на которой юная Татти с пышными светлыми косами влюбленно смотрит на темноволосого красавца, чем-то похожего на него, Юджина. Нарисовал и поверил в нее.

Юджин впитывал в себя атмосферу клуба, как холст – краски. «Эребус» поглощал, затягивал, подавлял, и Витла чувствовал, как у него сбивается дыхание. И остро жалел, что нет под рукой карандаша и бумаги. Чтобы зарисовать танцующих. Особенно Татьяну. Она больше не казалась ледяной королевой, она была живой и страстной, и Юджин ругал себя – как же он позволил себя так одурачить? Он ведь поверил, что эта женщина соткана изо льда и стали, что та любовь, о которой она говорила, обучая его танго, выжгла из ее сердца саму жизнь. Теперь он видел, что это не так. Татьяна отдавалась танцу так, как другие отдаются желанному любовнику, она горела, и ее партнер горел, вокруг них, постепенно, организовалась пустота, ибо никто не мог соперничать с этой парой. Они были как молния, как удар ножом, как взрыв…

- Дама за соседним столиком просит вас принять это…
Юджин, очнувшись т своих мыслей, с недоумением посмотрел на бутылку отличного шампанского, а потом, с интересом, на даму, сидящую за соседним столиком, прячущуюся в тени. Она была не молода, трудно было сказать, красива ли она, но что-то в ней было… что-то, на что среагировал его инстинкт художника. Линия шеи, рисунок рук, взгляд…
Юджин выпил бокал шампанского глядя на незнакомку, а потом, набравшись смелости, встал и подошел к ней.
- Позвольте вас пригласить?
Дама рассмеялась, смех был бархатистым, завораживающим.
- Разумеется, позволю.
Рука в перчатке легла в его руку. Сколько ей лет? Но, с другой стороны, разве это важно? Татьяна твердила, что Нью-Йорк полон возможностей, только успевай их хватать. Но только для тех, кто готов к успеху. Юджин был уверен в том, что он готов. Полностью готов.

- Джулия.
- Юджин.
Он повел. От дамы сладко пахло духами, она была элегантно и дорого одета, и Витла, принял этот молчаливый вызов – он может очаровать любую. Почти любую, Татьяна не в счет, невозможно очаровать кусок льда. И в Нью-Йорке, как он уже убедился, главную роль играли женщины. Может быть, видимая власть находилась у мужчин, но за невидимые, шелковые ниточки дергали их жены и любовницы.
- Вы прекрасны, - выдохнул он, склоняясь над своей партнершей, боа из перьев щекотало его щеку. – Я очарован.