Кабинет Джека был затянут сизым дымом от его вечной сигареты. Он сидел за массивным дубовым столом, разбирая очередное дело, когда зазвонил телефон. Голос Ротштейна на другом конце провода звучал так, будто его пропустили через пресс для угля — сдавленно, жестко, с той самой интонацией, которая означала: "Дело плохо, и сейчас будет хуже".

— Шесть часов. Понял. Буду.

Он бросил трубку на рычаг, откинулся в кресле и провел рукой по лицу. Гольдман. Итальянцы. Федералы. Идеальный шторм, и Николай в самом его центре. Джек усмехнулся. Он всегда любил сложные дела — тем слаще победа. Но этот случай был особенным. Гольдман не просто враг. Он — старый друг, а друзья знают слишком много.

Джек потянулся к графину, налил себе виски. Жидкость золотом заиграла в стакане. Он сделал глоток, почувствовав, как тепло растекается по груди. Есть несколько вариантов дальнейшего развития событий. Но самый эффективный — раздавить падаль.  Нужно было не просто убрать Гольдмана с дороги. Нужно было уничтожить его так, чтобы даже тени от него не осталось.

Он вспомнил последний суд, где защищал одного из людей Ротштейна. Судья смотрел на него с холодным презрением, но это не помешало Джеку вырвать оправдательный приговор. Тогда он почувствовал себя богом. Сейчас предстояло сыграть в ту же игру, только ставки были выше. На кону — империя. Его собственное благосостояние, в конце концов. Одна из его решающих битв. И будь он проклят, если проиграет. О нет, он вырвет победу зубами, вцепится в глотку любому на своём пути.

Джек потушил сигарету, встал и подошел к окну. Нью-Йорк кипел внизу, живой, грязный, прекрасный. Город, где правят деньги и страх. Джек улыбнулся. Неприятно улыбнулся. Если бы кто-то видел его лицо в этот момент — то наверняка бы отшатнулся.

Он выглянул в приёмную.

— Мэгги, солнышко, освободи моё расписание на эту неделю. Если что-то необязательное — отмени. Обязательное — передвинь. Я в тебя верю, сладкая. Все ближайшие дни мы танцуем вокруг мистера Ротштейна.

Мэгги чуть дёрнула плечами. Она как-то говорила Джеку, что Николай Ротштейн вызывает у неё какую-то холодную оторопь. Мэгги вообще лапочка. Она прекрасно чувствует людей. Наверняка от самого Джека у неё не то что оторопь, а ночные кошмары. Но это не мешало ей выполнять свои обязанности и вовремя раздвигать ноги. Мэгги — настоящее сокровище и заслуживала каждого цента своего очень даже неплохого жалованья.

— Конечно, мистер Донован.

Позже, сидя в такси, Джек размышлял, глядя на город. Гольдман — тот ещё ублюдок. Жадная и хитрая крыса. Не удивительно, что он сбежал к макаронникам. Крысы любят жить поближе к помойкам. Итальянцев надо бы вообще отстреливать как бездомных собак, пока они не расплодились.

Без пяти шесть он был у Николая. Как только они обменялись приветствиями, Джек облокотился на стену, выглядывая в окно.

— Ответь мне только на один вопрос, — медленно произнёс он. — Насколько мы хотим быть жестокими? Потому как я собираюсь устроить нашему дорогому Исааку поистине кару Господню. Он пожалеет даже не о том, что пошёл против тебя, а о том, что вообще когда-либо был с тобой знаком. Таких мразей надо выжигать калёным железом, чтобы остальным это послужило наглядным уроком.

Джек слушал, и его ум уже работал, прокладывая маршруты в темноте, отсекая слабые ходы.  Слова Николая были чётким указанием. Ротштейн просил не грубой силы, а изящного убийства — социального, финансового.

Чтобы сломать человека так, как того хотел Ротштейн, нужно было найти его больное место, его идола, и разбить его прямо у него на глазах. Исаак строил из себя праведника, семьянина, честного дельца. Этот безупречный фасад и предстояло осквернить, превратить в посмешище.

Джек медленно прошелся по кабинету, остановившись у массивного глобуса. Он провёл пальцем по полированной поверхности, ощущая холодный, мнимый мир под подушечкой пальца. Внутри него уже складывался план, многослойный, как хороший юридический иск, где каждый пункт бил точно в цель.

Он улыбнулся про себя, той самой неприятной улыбкой, которая заставляла людей чувствовать себя неуютно. Гольдман думал, что играет в опасную игру с гангстерами и юристами. Он даже не подозревал, с кем именно он связался.

Джек наблюдал, как Николай сжимает в руке треснувшую рамку. Патетичный символизм. Разрушенная память. Идеальная метафора для того, что им предстояло сделать.

Словно опытный хирург Джек уже мысленно раскладывал свои инструменты. Он препарирует эту гниду, выпотрошит, высушит и повесит его шкуру как знамя.

Он медленно повернулся к Ротштейну, вытянул шею и стал немного походить на хорька или куницу.

— Хочешь тонко? — голос Джека прозвучал почти ласково, но в нем чувствовалась сталь. — Прекрасно. Тогда мы не будем его бить. Мы заставим его мир рухнуть на него самого. Он сам подпишет себе приговор. Буквально.

Джек сделал паузу, давая словам просочиться в сознание Николая, как яд.

— Начнём с тендера, что он выиграл благодаря взяткам… Мы не станем кричать об этом в газетах. Нет. Мы найдем его самого рьяного конкурента, того, кто остался с носом. И мы незаметно подбросим ему… нет, не доказательства. Намеки. Слухи. Зацепки, которые он сам с жадностью подхватит и начнет копать. Пусть делает грязную работу за нас.

Он начал медленно расхаживать по кабинету, его пальцы бессознательно постукивали по косяку книжного шкафа.

— А пока этот конкурент будет рыть ему могилу в деловом мире, мы займемся личной жизнью Исаака. Его жена… Она ведь, если я не ошибаюсь, из очень набожной, благочестивой семьи? Представь: анонимные письма. Не обвинения, о, нет. Сочувственные. Мол, “бедная, как тебе должно быть тяжело знать, что твой идеальный муж на самом деле…” и дальше — намеки на его “неучтенный бизнес” в Джерси, который легко представить как нечто постыдное. Может, даже с налётом скандала. Она начнет сомневаться. Потом — её семья, её окружение. Чувствуешь? Мне его даже жалко. Хотя нет, не очень.

Джек остановился и посмотрел прямо на Николая, его глаза блестели ледяным азартом. Такой взгляд бывает у психопатов.

— Насколько мне известно у Гольдмана существует старый долг ньюаркскому судье… Это же просто подарок. В нужный момент, когда Гольдман уже будет шататься, мы напомним об этом. Но не как о долге, а как о взятке. Судья, испугавшись за свою шкуру, с радостью подтвердит любую версию, которую мы ему предложим, лишь бы отвести от себя подозрения. Исаак не просто предатель. Он коррупционер, лжец, человек, бросающий тень на репутацию самой судебной системы.

Он выдохнул, и в его голосе появились нотки почти что сексуального удовлетворения.

— И последний гвоздь в крышку его гроба. Его дети. Не тронем их, конечно. Но пусть они узнают о “подвигах” своего отца не от нас, а из газетных статей, из перешёптываний за спиной. Чтобы его собственный стыд стал для него ядом. Чтобы его имя, как ты и хочешь, произносили шёпотом. Но не с уважением, а с омерзением.

Джек замолчал, давая Николаю в полной мере осознать картину тотального уничтожения, которую он только что нарисовал. Это не просто месть. Это разложение личности по частям. Траханый личный апокалипсис для отдельно взятого наглого еврея. Содом, Гоморра и немного Иерихона на закуску.

— Мы не оставим от него ничего. Ни бизнеса, ни семьи, ни репутации. Итальянцам он будет не нужен. Он станет прокаженным. И всё это — чистыми руками. Все нити будут вести к его жадности, его ошибкам, его врагам. Мы лишь… подтолкнем процесс.

Он замер посреди комнаты, его грудь вздымалась и опускалась, а прядь волос прилипла ко лбу. Лицо раскраснелось, как будто он только что действительно испытал оргазм. Слава Всевышнему до этого пока не доходило. Джек Донован “кончал” от своей исключительности только ментально.